Хун Цзянь уставилась на носки своих туфель, не проронив ни слова. Не то чтобы она была бессердечной, просто Цзы Дай в свое время вела себя слишком подло. От воспоминания о том полуночном вопле у Хун Цзянь до сих пор щемило в груди, что уж говорить о фужэнь, которая всегда выделяла Цзы Дай. Теперь, когда Цинь-ши была в гневе, зачем Хун Цзянь идти наперекор хозяйке? К тому же у них с Цзы Дай никогда не было особой дружбы. Раньше, когда та еще не вошла в силу, она знала, как подойти с улыбкой и ласково назвать ее «Хун Цзянь-цзецзе», но позже стала ходить гоголем. Перед фужэнь она так лезла вон из кожи, что оттеснила Хун Цзянь на приличное расстояние. Хун Цзянь молчала, но в душе была недовольна. Однако на этот раз… Хун Цзянь все прекрасно понимала: не только Цзы Дай, но и Хань-мама, несмотря на свои многолетние заслуги, вот-вот потеряет лицо.
Хань-мама была охвачена тревогой и негодованием. Она полагала, что в этой поездке наверняка случилось что-то серьезное, и Линь Цзиньлоу, разгневавшись, просто выместил злобу на сопровождавших его слугах. Она надеялась, что, умоляя Цинь-ши, сможет спасти Цзы Дай, но не ожидала такого исхода. Цинь-ши не оставила ей ни капли достоинства. Непонятно, от стыда или от злости, по лицу Хань-мама покатились слезы.
Цинь-ши на мгновение задумалась, глядя на пламя свечи на столе, а затем тихо вздохнула:
— Среди всех этих девчонок Цзы Дай — посредственность, будь то проницательность, широта души или красноречие. Разве что лицом вышла да с виду кажется плодовитой. К тому же она твоя родственница, только поэтому я и продвигала ее, оказывая всяческое почтение. Но она сама не захотела идти праведным путем, занималась делами «прятать курицу и щупать собаку»1, вызывая у хозяев отвращение. Мне от этого тоже чести мало.
У Цзы Дай не было большого ума, лишь капля хитрости да амбиции. Цинь-ши отправила ее в павильон Чжичунь именно для того, чтобы та соперничала с Сянлань за внимание Линь Цзиньлоу. Сянлань была красива и талантлива, а такие женщины обычно имеют высокие запросы и редко бывают покорными. Цинь-ши поддерживала Цзы Дай, чтобы эти две «тигрицы» боролись друг с другом, а будущая законная жена Линь Цзиньлоу могла бы извлечь выгоду из их вражды, дабы ни одна фаворитка-инян не смогла нарушить покой в доме.
— Изначально я считала Цзы Дай хотя бы рассудительной и умелой в услужении, а больше всего ценила в ней «преданность». Но, как говорится, «крепкую траву узнают при сильном ветре, а верного слугу — в годину смуты»2. Раньше я думала, что та, у кого скверный характер и повадки обольстительницы, — самая негодная, а оказалось, она и есть самая добродетельная… — Цинь-ши говорила с легкой печалью. Она вздохнула и, глядя на мерцающий огонек свечи, медленно продолжила: — Теперь, когда я вспоминаю об этом, она всегда уступала другим возможность услужить мне или развлечь меня, а самую тяжелую и неблагодарную работу молча брала на себя. Она никогда не болтала лишнего. Я лишь видела в ней упрямицу с тяжелым характером, не стремящуюся угодить, и потому не любила ее. Теперь же понимаю, что то дитя просто не было многословным, а на самом деле она человек редкой душевной щедрости…
Сказав это и вспомнив, что судьба Сянлань сейчас неизвестна, Цинь-ши не удержалась и проронила пару слезинок. Хун Цзянь тоже молча утирала уголки глаз.
— Впрочем, Цзы Дай все же служила мне какое-то время. — Цинь-ши вытерла слезы, внезапно выпрямилась и приложила платок к глазам. Цзы Дай, когда прислуживала ей, старалась изо всех сил, была в сто крат усерднее обычных служанок. Цинь-ши не была холодным человеком и помнила об этой преданности.
Хань-мама, услышав это, мгновенно напряглась. Из слов Цинь-ши она догадалась, что та хвалит Сянлань, но не означало ли это, что Цзы Дай сочли неверной и неблагородной? Сердце Хань-мама сжалось, она преданно заглядывала в глаза Цинь-ши.
Но Цинь-ши сказала Хун Цзянь:
— Цзы Дай больше не может оставаться в поместье. Награди ее несколькими лянами серебра, это будет последним проявлением милости госпожи к слуге.
Хун Цзянь склонилась в поклоне:
— Слушаюсь.
Про себя она ухмыльнулась, подумав, что их фужэнь — поистине милосердный человек. Иначе такую, как Цзы Дай, следовало бы выпороть и продать, и то было бы слишком мягко.
Для Хань-мама эти слова прозвучали как удар грома. Она вся обмякла. О методах Линь Цзиньлоу Цинь-ши наверняка знала, и раз теперь она даже не вмешивается, а лишь выдает серебро, значит, Цзы Дай ей окончательно опротивела. Ее красавица-племянница, такая смышленая и послушная… С ее статью ей полагалось блестящее будущее — стать почти хозяйкой при господине, носить золото и жемчуга, сладко есть и пить, а заодно помочь всей родне жить в почете. Но если ее выгонят вот так… пожалуй, ее не возьмет в жены даже порядочный управляющий, староста, приказчик или охранник!
Глядя на холодное лицо Цинь-ши, Хань-мама поняла, что говорить что-либо бесполезно, иначе она и сама может навлечь на себя немилость. Она отвесила земной поклон и, пошатываясь, вышла. Снаружи во дворе было светло от огней. Шу Жань стояла под большим красным фонарем у ворот Чуйхуамэнь. За вторыми воротами несколько старух и охранников удерживали двух связанных, словно цзунцзы, девиц. Цзисян наблюдал за этим в стороне. Увидев Шу Жань, Хань-мама издалека захотела обойти ее стороной, но Шу Жань была глазастой и тут же с улыбкой окликнула:
— Хань-мама пришла.
Цзы Дай, услышав это, разволновалась и отчаянно забилась. В ее рту был кляп из платка, поэтому она могла лишь издавать глухое мычание. Под прицелом множества глаз Хань-мама пришлось, скрепя сердце, подойти. Украдкой взглянув за ворота, она увидела, как Шу Тун, которой только что отрезали язык, лежала словно мертвая. Две старухи уносили ее на деревянной доске, а земля была забрызгана кровью. У Хань-мама подкосились ноги, и она лепетала:
— Что это… что же это делается!
- прятать курицу и щупать собаку (藏鸡摸狗, cáng jī mō gǒu) — китайская идиома, означающая совершение тайных, бесчестных поступков или недостойное поведение. ↩︎
- крепкую траву узнают при сильном ветре, а верного слугу — в годину смуты (疾风知劲草，国乱显忠臣, jí fēng zhī jìng cǎo, guó luàn xiǎn zhōng chén) — афоризм, означающий, что истинные качества и преданность человека проявляются только в тяжелых испытаниях. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
