Она ясно сознавала свое положение и значимость, и никогда не питала несбыточных надежд стать Линь-данайнай. Всю жизнь рядом с Линь Цзиньлоу она будет лишь наложницей, служащей своей красотой1, и когда-нибудь, когда прелесть лица увянет, а милость господина иссякнет, она превратится в бездушную вещь, заброшенную в глубине поместья Линь, где и закончит свои дни. Сянлань просто не хотела всю жизнь оставаться игрушкой, не желала вечно прислуживать господам, склоняясь в рабском поклоне. Если бы она смирилась с долей наложницы, то еще тогда дала бы согласие Сун Кэ. Линь Цзиньлоу называл её молчаливой тыквой-горлянкой2, а окружающие считали, что она не ценит доброго отношения. Служанки за её спиной то и дело шептались, что она жеманничает, но как она могла высказать всё, что было у нее на душе? Кто бы смог понять её терзания? Каждый раз, когда она шла против воли Линь Цзиньлоу, её ждали побои. В прошлый раз, стоило Линь Цзиньлоу увидеть подаренный Сун Кэ веер, он в ярости едва не задушил её. Если бы она посмела сказать, что не желает быть инян Линь Цзиньлоу, он бы и впрямь мог жестоко наказать её. Она не могла решиться на крайности, ведь ей еще нужно было заботиться о родителях. Решимость, с которой она поначалу противостояла Линь Цзиньлоу, давно была стерта его громоподобными методами, и лишь крупица её еще таилась глубоко в сердце. Сянлань осторожно сдерживала свои речи и чувства, становясь всё более молчаливой, и лишь перед Линь Цзиньлоу притворялась ласковой кошкой.
Еще в Янчжоу она знала, что этот день настанет. Она спасла Цинь-ши с дочерью, и по законам чести и долга Линь Цзиньлоу обязан был даровать ей официальный статус. Вот только стоит этому статусу закрепиться, и вырваться на свободу в будущем станет почти невозможно.
Впрочем, при нынешнем положении дел, была ли разница, называться «инян» или нет?
Линь Цзиньлоу увидел, что Сянлань стоит, опустив голову и храня молчание. Улыбка постепенно исчезла с его лица, и оно сделалось еще более мрачным. Внезапно Сянлань встала, присела в глубоком поклоне и произнесла:
— Благодарю за милость да-е.
Чэнь Ши с мужем и Сяо Цзюань вместе с другими служанками невольно вздохнули с облегчением. Линь Цзиньлоу усмехнулся, почувствовав на сердце радость, но тут заметил, что Сянлань всё еще не поднимает головы. Приглядевшись, он увидел в её глазах блеск, похожий на слезы. Его брови тут же сошлись на переносице, и от недавней радости не осталось и следа.
Когда с трапезой было покончено, супруги Чэнь собрались прощаться. Сянлань никак не хотела их отпускать. Она держала Сюэ Ши за руки и наказывала:
— Ты и отец берегите здоровье и почаще навещайте меня. Через пару дней я и сама приду к вам в гости.
Прибыли и слуги, приставленные к чете Чэнь: служанка Хуашань и слуга Хуа Цай. Сянлань подозвала их к себе, дала каждому по одному ляну серебра, одарила Хуашань серебряной шпилькой, а Хуа Цай получил серебряную пуговицу. Она строго велела им служить исправно и следить, чтобы отец поменьше пил вина.
Линь Цзиньлоу велел Шуанси подготовить повозку, чтобы отвезти супругов Чэнь домой. Перед их уходом служанки вынесли большие пятицветные короба, украшенные золотой нитью и резьбой, полные изысканных яств, а также серо-зеленый керамический кувшин с добрым вином. Среди прочих даров были диковинные гостинцы, привезенные из Янчжоу, шелка и атлас. Кроме того, Чэнь Ваньцюань получил пару ценных антикварных ваз, а Сюэ Ши — комплект украшений из червонного золота.
Когда гостей проводили, в павильоне Чжичунь воцарилась тишина. Линь Цзиньлоу присел у лампы с книгой, рядом с которой лежала стопка официальных бумаг и писем — дела, накопившиеся за два дня его отсутствия. Сянлань украдкой взглянула на него, тихонько умылась в нуаньгэ, распустила волосы, переоделась и, крадясь вдоль стены, юркнула под одеяло.
Линь Цзиньлоу заметил это краем глаза. Гнев, переполнявший его, наполовину утих, и ему даже стало немного смешно. «Ну не глупая ли? — подумал он. — Знает ведь, что рассердила господина, чего же раньше-то молчала?» Но досада всё еще грызла его, поэтому он отбросил книгу и направился к кровати.
Сянлань испугалась и еще плотнее закуталась в одеяло, спрятав в него голову. Линь Цзиньлоу подошел и одним рывком сорвал одеяло, с суровым видом приказав:
— Вставай сейчас же!
Сянлань вздрогнула всем телом.
— Говорю тебе! — ледяным тоном повторил Линь Цзиньлоу. — Не притворяйся тут мертвой!
Лин Цин собиралась войти, чтобы подлить чая, и от этого резкого окрика едва не выронила поднос. Однако кто-то дернул её за рукав. Обернувшись, она увидела Сюэнин, которая покачала головой и прошептала:
— Уходи, не заходи туда. Подождем, пока хозяин сам не позовет.
Лин Цин, поколебавшись, последовала за Сюэнин.
В комнате Сянлань медленно села, поджав ноги и низко опустив голову. Линь Цзиньлоу указал на неё пальцем и потребовал ответа:
— Кому ты там лицо кривила во время еды? А? Я к тебе со всей душой, а ты морду воротишь? Быть моей инян для тебя, что, унижение? Отвечай! — Он зло усмехнулся: — Ты до сих пор в сердце своем лелеешь мысли о Сун Кэ?
Сянлань до смерти боялась его ярости. Она робко подняла глаза на Линь Цзиньлоу. Тот всегда закипал при одном упоминании имени Сун Кэ, но, встретившись с её полным страха и мольбы взглядом, осекся, и слова застряли у него в горле.
Сянлань нервно перебирала пальцами и едва слышно прошептала:
— Вовсе нет…
Должно быть, эти слова пришлись ему по нраву. Линь Цзиньлоу сперва подумал, что ослышался, но когда до него дошел смысл, он почувствовал, как всё пламя гнева в его груди мгновенно угасло. Сжав руку в кулак, он поднес её к губам, кашлянул и присел на край кровати.
- служить своей красотой (以色事人, yǐ sè shì rén) — фразеологизм, означающий использование своей внешности, чтобы добиться расположения и покровительства господина. ↩︎
- молчаливая тыква-горлянка (闷嘴葫芦, mèn zuǐ hú lu) — образное выражение, описывающее крайне скрытного или неразговорчивого человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
