Ван-ши вернулась в свои покои, но на душе у неё всё равно было неспокойно. Она в спешке велела слугам собрать вещи Линь Цзиньтина и в тот же вечер отправила его пожить в дом Сун Кэ.
Доверенная прислужница Ван-ши, Цянь-мама, тихо проговорила:
— Сейчас так даже лучше. Пусть гэ-эр уедет и переждёт, а когда в главном доме приструнят эту дрянную девчонку, ему не поздно будет и вернуться.
— Накажи ещё Су Цзю, чтобы непременно взяла побольше одежды, пары две лишних, да ещё тех сладостей, что любит Тин-гэ-эр, пусть побольше положит, — громко распорядилась Ван-ши. Услышав отклик служанки снаружи, она наконец с облегчением выдохнула, откинулась на кушетку и потёрла виски. — Я и сама понимаю то, о чём ты говоришь, мама. Но от всей этой истории у меня всё равно на сердце тяжело.
Цянь-мама сказала:
— Кэ-гэ-эр прилежен в учёбе, он хороший мальчик, так о чём же тайтай беспокоиться? Как по мне, он очень подходит нашей Лин-цзеэр. Шутка ли, если вы и впрямь станете роднёй, то узы между семьями станут ещё крепче.
Ван-ши с безразличным видом махнула рукой:
— Кэ-эр неплох, но семья его разорилась. Хоть и говорят, что «даже тощий верблюд больше лошади»1, Лин-цзеэр с малых лет росла в роскоши, у неё в услужении никогда не бывало меньше восьми служанок. Чтобы моя радость терпела нужду вместе с семьёй Сун? Ни за что не допущу.
Цянь-мама вздохнула. У её хозяйки всегда был слишком узкий кругозор: если бы у неё была хоть капля ума Цинь-ши, она бы не терпела столько явных и скрытых обид все эти годы.
— Кэ-гэ-эр стремится к знаниям, если в следующем году на весенних экзаменах2 он добьётся успеха…
— И что с того, что добьётся? Без поддержки и без серебра на подношения он, пожалуй, даже на свободное место в чиновничьем аппарате не сможет рассчитывать, — Ван-ши покачала головой. — Цянь-мама, давай больше не будем об этом. Кэ-эр славный мальчик, позже я пригляжу для него какую-нибудь гунян из другой семьи, но наша Лин-цзеэр не сможет терпеть с ним такие лишения.
Цянь-мама ответила:
— Раз у тайтай такие мысли, я больше ничего не скажу. Вот только Лин-цзеэр подрастает, и у неё уже свои думы на уме. В последние дни она только и делает, что расспрашивает брата о Кэ-гэ-эр, целыми днями бегает во двор Воюнь в надежде встретиться с ним. Она даже сказала, что хочет прилежно заняться шитьём и смастерить для Кэ-гэ-эр туфли. А на днях я слышала, как она жаловалась, что в трауре нельзя носить яркие платья, и просила заказать ей набор серебряных украшений самого модного фасона.
— Ох, горе моё, — Ван-ши чуть не подпрыгнула. — Скажи на милость, ну почему ни дочь, ни сын не дают мне покоя!
Цянь-мама произнесла:
— Успокойтесь, тайтай. Просто раз уж у Лин-цзеэр такие помыслы, вам нужно понимать, что к чему, — она с тревогой посмотрела на Ван-ши. Её хозяйка всё делала шиворот-навыворот: когда не нужно — суетилась, а когда следовало поторопиться — медлила. Все эти годы она держалась лишь благодаря советам верных слуг, так что Цянь-мама хоть и сказала «понимать, что к чему», сама не знала, понимает ли Ван-ши хоть что-то на самом деле.
Ван-ши снова потёрла голову и велела Шаньху принести ей успокоительное. Она как раз сняла восковую оболочку с пилюли и собиралась её проглотить, когда Линь Дунлин, откинув полог, вихрем влетела в комнату. Она принялась озираться, заглядывая во все углы — сначала в зале, потом в спальне, и даже отдёрнула занавеску в боковой комнате.
Ван-ши, и без того раздражённая, положила полпилюли в рот и невнятно спросила:
— Что ты ищешь?
Линь Дунлин характером пошла в мать — такая же порывистая:
— А где И Фэй-гэгэ? Я только вошла во двор, как услышала от служанок, что пришёл И Фэй-гэгэ. Где он сейчас?
С тех пор как она услышала, что двоюродные сёстры называют Сун Кэ «гэгэ Сун», ей это не понравилось. Она рассудила, что ей нужно особенное обращение, которое подчеркивало бы их близость, и потому стала называть Сун Кэ по его второму имени — И Фэй-гэгэ.
Услышав слова «И Фэй-гэгэ», Ван-ши чуть не подавилась пилюлей и громко закашлялась. Цянь-мама поспешила похлопать её по спине, глядя на Линь Дунлин:
— Шао-е Сун уже ушёл.
Линь Дунлин надула губы:
— Если бы я знала это раньше, то не пошла бы переодеваться, тогда наверняка бы встретила его.
Ван-ши едва не лишилась чувств от негодования:
— Ты выросла в благородной семье, ты же гунян! Как ты можешь быть такой бесстыжей и бегать за мужчиной? Неужели я так тебя воспитывала?
Линь Дунлин закатила глаза и пробормотала:
— И Фэй-гэгэ не чужой человек, что плохого в том, что я о нём думаю?
Ван-ши в раздражении вскочила, подошла и несколько раз ткнула Линь Дунлин в лоб, цедя сквозь зубы:
— Дрянная девчонка, если об этих словах узнают, как ты потом людям в глаза смотреть будешь? Пусть Сун Кэ и твой кузен, но он всё же посторонний мужчина! Вы оба взрослеете, и я уже велела Тин-гэ-эр переехать во внешний двор. Впредь тебе запрещено видеться с Сун Кэ, а если он придёт в поместье, тебе нельзя и шагу делать в его сторону! Иначе я всё отцу расскажу!
Линь Дунлин пришла в ужас. Она даже не обратила внимания на запрет видеться с Сун Кэ, её поразила лишь мысль о том, что если Линь Цзиньтин переедет во внешний двор, ей будет совсем трудно встретиться с Сун Кэ. Она в волнении воскликнула:
— Разве брату было плохо во дворе Воюнь? Зачем ему переезжать?
Цянь-мама сказала:
— Гэ-эр подрос, и его переезд подальше от женских покоев — дело правильное.
Линь Дунлин, будучи вне себя от гнева, внезапно округлила глаза и, указывая на Цянь-мама, выкрикнула:
— А ты замолчи! Когда я со своей а-нян разговариваю, не тебе вставлять свои замечания!
Цянь-мама остолбенела, а Ван-ши вскипела от ярости. Она толкнула Линь Дунлин и прикрикнула:
— Вот я тебе сейчас по губам дам! Даже твой брат относится к Цянь-мама с почтением, и если ты ещё раз посмеешь так сказать, я применю домашнее наказание!
Ван-ши увидела на Линь Дунлин новенькую юбку из однотонного атласа, расшитую хризантемами золотыми и синими нитями, а под ней — розовое нижнее платье, вышитый воротник которого едва виднелся. На белом фоне он казался ещё ярче и привлекательнее. На голове у неё были серебряные шпильки и заколки с драгоценными камнями, а на лице — вызывающие румяна и белила. От этого зрелища гнев Ван-ши разгорелся с новой силой. Она указала на Линь Дунлин пальцем:
— У нас всё ещё траур по твоей Цзэн-лаотайтай, ты только посмотри на свой наряд! Надела яркое, вся в серебре, размалевалась — ты что, в лесную нечисть превратиться вздумала? Люди на улице на тебя пальцем показывать будут!
Ван-ши была любящей матерью и без памяти обожала младшую дочь. К тому же она обладала мягким характером, поэтому её наставления детям всегда напоминали гром без дождя. Линь Дунлин привыкла прекословить матери и ничуть её не боялась. Слова Ван-ши пролетели мимо её ушей, она лишь ухватила мать за рукав и с тревогой спросила:
— А-нян, как ты можешь заставить брата переехать? Если он уйдёт, как же И Фэй-гэгэ будет приходить к нам в поместье?
- Даже тощий верблюд больше лошади (瘦死的骆驼比马大, shòusǐ de luòtuó bǐ mǎ dà) — китайская поговорка, означающая, что даже пришедший в упадок влиятельный человек всё равно превосходит обычных людей. ↩︎
- Весенние экзамены (春闱, chūnwéi) — государственные экзамены, проводившиеся в столице весной для соискателей высшей ученой степени цзиньши. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
