Сун Кэ держал в руке складной веер. Он казался выше, чем прежде; во всём его облике чувствовались благородство и изящество, он словно сиял, подобно драгоценной жемчужине. Сянлань покачала головой — ей почудилось, что она и впрямь перепила вина и теперь видит сон. Кругом царила глубокая тишина, во всём мире будто остались только они двое. Голова Сянлань кружилась, и она думала, как же это хорошо: только что она не смела внимательно разглядеть Сун Кэ, а теперь может рассмотреть его во всех подробностях, чтобы навеки запечатлеть черты его лица в глубине сердца.
Сердце её неистово колотилось, а кончики пальцев мелко дрожали.
Сун Кэ, увидев Сянлань, тоже замер. Он словно не верил своим глазам; медленно повернувшись, он после очень долгого молчания хрипло произнес:
— Сянлань, ты… всё ли у тебя было благополучно?
Эти слова разрушили безмолвие, и Сянлань очнулась от грез, а вслед за этим невыразимый стыд затопил её сердце. Прежде она бесчисленное множество раз представляла их встречу: она должна была стать достойной супругой прилежного ученика, читающего священные книги мудрецов, заботливого и стремящегося к успеху мужа. Пусть на ней были бы лишь терновые шпильки и холщовая юбка1, а род её был бы незнатен, она могла бы с прямой спиной кивнуть Сун Кэ и, слегка улыбнувшись, сказать: «Теперь у меня всё хорошо». Но всё не должно было быть так, как сейчас — облаченная в шелка и атлас, увешанная жемчугом и нефритом, она стала золотой канарейкой, которую Линь Цзиньлоу держал в неволе. К тому же её собственные слова о том, что она ни за что не станет наложницей, всё еще звучали в ушах, отчего это мгновение сделалось невыносимо постыдным.
Стиснув зубы, она сдержалась, слегка присела в поклоне и тихо ответила:
— Благодарю, что ты помнишь обо мне.
Она хотела спросить, как поживает Сун Кэ, но в горле будто что-то застряло — и не проглотить, и не выплюнуть.
Так они и стояли молча друг против друга, и никто больше не проронил ни слова.
Но оставим этих двоих и обратимся к другому. Чжао Юэчань после разговора с Сянлань была разгневана так, что у неё один будда явился в мир, а другой вознесся на небеса2. Она возненавидела Сянлань еще сильнее, но, опасаясь, что та и впрямь разгласит её прошлые неприглядные дела, была вынуждена проглотить обиду и при всех нехотя сказать о Сянлань несколько добрых слов. За обедом она от злости не могла проглотить ни кусочка. У неё и так побаливал желудок, а теперь его и вовсе раздуло от тяжести; пощупав пояс, она обнаружила, что забыла надеть вышитый мешочек с лекарством, и вышла, чтобы найти служанку Цюнчжи и взять у неё пару пилюль.
Выйдя наружу, Чжао Юэчань увидела под галереей несколько накрытых столов, за которыми сидели видные служанки. Она огляделась, но не заметила Цюнчжи. В глазах рябило, и ей почудилось, что Цюнчжи мелькнула впереди. Подхватив юбки, она последовала за ней. Сквозь листву было видно, как Цюнчжи идет, то и дело озираясь по сторонам.
Чжао Юэчань подумала: «Эта девка всегда была редкостной пройдохой с непомерными амбициями. Я приводила её в дом семьи Лу всего пару раз, и не знала, что она так хорошо освоилась в этом саду. Интересно, куда это она направилась?» Она тихо двинулась следом. Цюнчжи подошла к боковой калитке сада, рядом с которой стоял флигель, где жила прислуга, присматривающая за садом, и быстро скользнула внутрь.
Чжао Юэчань немного подождала, на цыпочках подошла к окну, проткнула бумагу на раме и заглянула внутрь. Там Дай Жун прижимал к себе Цюнчжи; оба были совершенно наги и предавались страсти, не в силах оторваться друг от друга. Чжао Юэчань была поражена, но затем, прикрыв рот платком, тихо рассмеялась. «Эта потаскушка Цюнчжи и впрямь способна на любой блуд, раз затеяла такое в чужом доме. Если мегера Цзяо Ши узнает об этом, она с неё шкуру спустит!» — подумала она.
Как оказалось, в свое время Чжао Юэчань отдала Цюнчжи Чжао Гану в благодарность за помощь в замужестве с семьей Дай. Получив красавицу-служанку, Чжао Ган какое-то время был к ней весьма пылок, но вскоре ему подарили прекрасную наложницу, и он тут же забыл о Цюнчжи. Та наложница была ревнива и не терпела соперниц, а потому подговорила Чжао Гана продать девушку. Цюнчжи оказалась сметливой: со слезами она умолила Чжао Гана вернуть её к Чжао Юэчань в качестве служанки. Чжао Гану было жаль расставаться с Цюнчжи, но и обижать новую любимицу он не хотел. Решив, что если Цюнчжи будет у Чжао Юэчань, он всё равно сможет с ней видеться, он согласился. Однако Цюнчжи была натурой ветреной; вкусив сладость любовных утех, она уже не могла воздерживаться. Третий господин семьи Дай, Дай Жун, был красавцем и повесой; они сошлись нравами, постоянно перемигивались, но из страха перед свирепой Цзяо Ши не смели действовать. Ру Цзянь, муж Линь Дунвань, был приятелем Дай Жуна и предоставил им удобное место в доме семьи Лу. Дай Жун через доверенного слугу передал весточку Цюнчжи, приглашая её сюда. Встретившись, они воспылали, словно сухое дерево и яростный огонь, и тут же, сбросив одежды, отдались упоению страсти.
Чжао Юэчань, увидев, что любовники дошли до самого жаркого момента, с силой распахнула дверь и, грозно сведя брови, воскликнула:
— Невероятно! Что же это творится среди бела дня!
Перепуганные до смерти, они задрожали всем телом и принялись в суматохе искать одежду, чтобы прикрыться.
- терновые шпильки и холщовая юбка (荆钗布裙, jīng chāi bù qún) — идиома, описывающая бедную, но добродетельную замужнюю женщину. ↩︎
- один будда явился в мир, другой вознесся на небеса (一佛出世二佛升天, yī fó chū shì èr fó shēng tiān) — образное описание крайнего гнева или сильного эмоционального потрясения. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
