Сянлань подсела к Дэ-гэ-эр и спросила:
— Отчего ты вдруг об этом спросил?
Дэ-гэ-эр болтал ножками, бросил быстрый взгляд на дверь, тут же отвел глаза и, опустив голову, промолвил:
— Да так, нипочему…
Сянлань заметила, что Дэ-гэ-эр поглядывает на дверь, и невольно проследила за его взором. Линь Цзиньлоу, прячась за занавеской, проворчал:
— Тьфу, глупый мальчишка, сразу выдал себя, ни капли хитрости и коварства Лао Юаня в нем нет.
Он кашлянул и, откинув занавеску, вошел. Увидев его, все поспешили подняться, чтобы поприветствовать, но Линь Цзиньлоу с улыбкой махнул рукой:
— Сидите.
Из-за его появления все почувствовали себя неловко, но Линь Цзиньлоу словно не заметил этого. Он уселся в кресло официального фасона за письменным столом и произнес:
— Мэймэй, пообедайте здесь, прежде чем возвращаться. О чем вы тут толковали?
Дэ-гэ-эр ответил:
— Я спрашивал у Лань-инян, какая польза в обучении циню, шахматам го, каллиграфии и живописи1, а также стихам, строфам, песням и фу.
Линь Цзиньлоу повернулся к Сянлань:
— О, ну так ответь ему.
Сянлань взглянула на Линь Цзиньлоу и на мгновение замешкалась, но, опустив голову и увидев глаза Дэ-гэ-эр, так похожие на глаза ее покойной мэймэй, почувствовала, как сердце сжалось от нежности и печали. Она подумала: «Мэймэй рано ушла из жизни, этот ребенок — ее единственная кровь, и неизвестно, долго ли он пробудет в доме Линь. Пока я его вижу, буду любить его и постараюсь всему научить». Помолчав немного, она с улыбкой сказала:
— Считать стихи, песни, музыку и живопись вещами бесполезными лишь потому, что их нельзя съесть или выпить — суждение поверхностное и приземленное. Добрая мелодия способна прогнать усталость и забыть о печалях или же заставить проливать слезы. Хорошая картина помогает вмиг отбросить суетные мысли, очистить сердце, смыть с души мирскую пыль и обрести гармонию. Четыре благородных искусства — это сосредоточение мудрости древних святых и мудрецов. Изучают их не для того, чтобы щеголять талантами или приукрашивать себя, а прежде всего для того, чтобы услаждать чувства, радовать душу, совершенствовать себя и взращивать добродетель. К примеру, игра в шахматы го закаляет характер и усмиряет нрав. Сунский Пань Шэньсю сравнивал путь го с учением Конфуция и Мэн-цзы, говоря: «Путь шахмат заключается в безмолвии и спокойствии, где важнее всего умение выбирать, что взять, а что оставить. Человеколюбие позволяет сохранить целостность, долг — удержать позиции, ритуал — приспособиться к переменам, мудрость — охватить все сразу, а верность — одолеть противника». Это значит, что игра воспитывает пять добродетелей: человеколюбие, долг, ритуал, мудрость и верность. Или взять каллиграфию: танский император Тай-цзун в своих «Рассуждениях о кисти» писал: «Когда желаешь писать, должно отринуть зримое и не слушать внешнее, отсечь думы и сосредоточить дух; когда сердце праведно, а дух мирен, тогда и постигается таинство». Это значит отпустить все мирские привязанности, забыть о славе и позоре, полностью сосредоточиться и войти в состояние покоя. Если постоянно пребывать в атмосфере изящества, широта души и помыслов безмерно возрастет, и это принесет человеку неоценимую пользу на всю жизнь.
Дэ-гэ-эр, широко раскрыв круглые глаза, спросил:
— А что такое «широта души»?
Сянлань снова улыбнулась:
— Состояние души и ее пределы — вещь крайне тонкая. Расскажу тебе историю. В буддийских сутрах сказано: глядя на одну и ту же реку, существа из ада видят в ней гной и кровь, голодные духи видят сухое русло, люди видят искрящуюся воду, а небожители — прекрасную золотую влагу и лазурит. В одной и той же вещи они видят разное, ибо пределы их восприятия различны. Так и с искусствами: для кого-то предел восприятия таков, что он видит лишь вещи, которые не съешь и не выпьешь, а потому считает их бесполезными; для другого же в них сокрыто величие высокого изящества и бесконечная красота. И музыка, и шахматы, и каллиграфия, и живопись таят в себе дзен, указующий прямо в сердце, они позволяют душе открыться, обрести покой и сдержанность. У того, чей глаз способен видеть прекрасное, и жизнь будет ярче. Если же смотреть лишь на то, можно ли вещь съесть или выпить, то стремления в такой жизни будут слишком уж скучными.
Линь Дунсю рассмеялась:
— Ну и горазды же вы говорить! Рассуждая об искусствах, цитируете классиков и даже сутры приплели. Будь вы мужчиной, боюсь, сразу вернулись бы с экзаменов в звании чжуанюаня2.
Сянлань лишь сдержанно улыбнулась. Дэ-гэ-эр закивал маленькой головой, — неясно было, понял он что-то или нет. Линь Цзиньлоу слегка усмехнулся и перевел взгляд на Цзян Сиюнь. Та подняла голову, и их взоры встретились. Заметив в его глазах лукавство, Цзян Сиюнь невольно вздрогнула. Она была девушкой смышленой и мигом сообразила, что Линь Цзиньлоу наверняка слышал ее давешние слова в саду.
В душе Цзян Сиюнь смешались разные чувства. Какой бы придирчивой она ни была, она понимала, что брак — это веление родителей и слова сватов. Отец придавал огромное значение союзу с семьей Линь, бабушка не скупилась на похвалы Линь Цзиньлоу, а Цинь-ши относилась к ней с особым расположением. До завершения дела оставался лишь шаг — проткнуть бумагу в окне, и свадьба была решена на девять десятых. Линь Цзиньлоу обладал властью и высоким чином, был полон мужества и стати. Прежде она недоумевала, почему при таком знатном происхождении семья Линь выбрала именно ее, но, увидев Сянлань, внезапно осознала: этот брак и впрямь был для нее удачей. Если бы не Чэнь Сянлань, разве досталось бы ей это место? Красота и таланты Сянлань вызывали у нее некоторую досаду, но она не считала ее соперницей. Линь Цзиньлоу был натурой ветреной, к тому же сыном чиновного рода — кто из них не склонен к непостоянству? Лишь семья, будущее и потомство — вот истинная опора. Какой бы любимой ни была наложница, со временем страсть остынет, а чувства развеются. На ее же стороне закон и приличия, поддержка свекрови, собственная красота и хитрость — она не боялась, что Чэнь Сянлань сможет ее потеснить. К тому же Сянлань казалась ей слишком отстраненной, словно не от мира сего, а таких женщин она всегда презирала.
Но Линь Цзиньлоу она разгадать не могла. Она была хороша собой, остра на язык и проворна, немало знатных гунцзы склонялись перед ее очарованием. Среди них были и те, кто обладал знатностью, и те, кто был прекрасен лицом, и те, чей талант поражал воображение. Со всеми ними она справлялась с легкостью, и только сейчас, когда Линь Цзиньлоу просто сидел перед ней, она вдруг ощутила безотчетный страх.
- Четыре благородных искусства (琴棋书画, qín qí shū huà) — традиционный набор умений образованного человека: игра на цине, шахматы го, каллиграфия и живопись. ↩︎
- Чжуанюань (状元, zhuàngyuán) — высшее звание, присуждавшееся кандидату, занявшему первое место на дворцовом этапе государственных экзаменов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
