Цзян Сиюнь в оцепенении опустилась на табурет-барабан, вид у неё был измождённый. Жо Цин мягко сказала:
— Лаотайтай обычно считает гунян своим глазным яблоком1, и не дай бог кому-то хоть пальцем вас тронуть. Но на этот раз, боюсь, даже у лаотайтай руки связаны… Эх, если бы она знала, что вытворяет Линь-да-е, то наверняка разболелась бы от гнева… — С этими словами она вздохнула и принялась утешать Цзян Сиюнь: — К счастью, да-е скоро прибудет в столицу, и у нас есть старшая гунайнай. Когда придёт время, найдётся кому за нас заступиться. Если семья Линь хочет заключить этот брак, им придётся дать нам объяснения.
Сердце Цзян Сиюнь превратилось в ледяной погреб, она была совершенно обессилена. Услышав это, она лишь горько усмехнулась:
— Заступиться за меня? Как заступиться? До какой степени? Неужели расторгнуть помолвку? Хоть отец и не попал в беду в этот раз, но в конечном счёте он разгневал Восточный дворец. Одно неверное движение — и его чиновничьему пути конец, а может, это затронет и да-гэ. Семья Линь могущественна и пользуется императорской милостью. Даже когда отец был в зените славы, этот брак считался для нас попыткой дотянуться до высокой ветви, не говоря уже о нынешнем положении. Неважно, балует Линь Цзиньлоу маленькую наложницу или заведёт себе семь-восемь инян, мне всё равно придётся, зажав нос, выйти за него. Что мне делать? Умолять да-гэ сказать Линь Цзиньлоу: «Вышвырни свою наложницу и впредь не смей её впускать»? Или же стерпеть, дождаться свадьбы, и пока Линь Цзиньлоу превозносит Чэнь Сянлань до небес, вступить с ней в борьбу? Лаотайтай жалеет меня, но и она бессильна. Даже самая любимая внучка не сравнится с будущим процветанием семьи — я это прекрасно понимаю. — Она снова тихо вздохнула и добавила, словно разговаривая сама с собой: — Просто не хочется превращаться в деревянного истукана, вот и всё.
Лицо Жо Цин омрачилось. Она молча поставила на стол небольшую круглую чашу из синей эмали с изображением красавиц, в которой лежало освежающее угощение. Цзян Сиюнь знала толк в еде и была весьма привередлива. К тому же она плохо переносила жару, поэтому летом ежедневно съедала по чаше охлаждённых сладких дынь, плодов лотоса или миндального тофу. Однако сейчас мысли её были в смятении, и ей было не до еды.
В этот момент зазвенели серебряные колокольчики на дверной занавеске. Вошла Цяо Хуэй, неся украшенную золотой резьбой и серебром коробку для еды, и с улыбкой проговорила:
— Тайтай приготовила суп из корня лотоса с шариками таро. Вспомнив, что Си-гунян их любит, она велела прислать котелок. Угощайтесь вместе с и-лаотайтай и обеими гунян.
Договорив, она поставила коробку. Цзян Сиюнь, заставив себя улыбнуться, ответила на любезность и велела Жо Цин дать ей в награду десяток монет.
Когда Цяо Хуэй ушла, Жо Цин сняла крышку, наполнила сначала одну чашу и отнесла Цзян Му. Вернувшись, она увидела, что Цзян Сиюнь безучастно смотрит на котелок, тогда она налила ещё одну чашу, поставила перед Цзян Сиюнь и мягко сказала:
— Гунян, съешьте хоть немного.
Цзян Сиюнь, собравшись с духом, взяла чашу, зачерпнула ложкой и отправила в рот, продолжая задумчиво жевать. Жо Цин принесла чашку ароматного чая для полоскания рта и нерешительно спросила:
— Гунян, когда через несколько дней приедет да-е, будем мы об этом упоминать или нет? Нельзя же позволять семье Линь так издеваться над нами.
Цзян Сиюнь поставила чашу, взгляд её прояснился. Она вытерла рот платком и сухо ответила:
— Способ найдётся.
Поев сладкого супа, Цзян Сиюнь вечером больше не притрагивалась к пище. Прислужив Цзян Му, она умылась и рано легла спать, но в расшитом пологе металась с боку на бок, а мысли её путались. Она не раз видела подлые уловки во внутренних покоях, и никакие коварные чаровницы или прекрасные наложницы её не пугали. Однако на этот раз небо послало ей в соперницы слабую, хрупкую орхидею. Если бы та притворялась дурочкой или строила из себя несчастную, на душе у Сиюнь не было бы преград для любых методов. Но эта Чэнь Сянлань действительно была хрупкой орхидеей. По правде говоря, Сиюнь не слишком уважала эту женщину. Раньше она думала, что Чэнь Сянлань такая же, как она — скрывает острый ум под маской простоты. Но послушав пересказ Жо Цин о том, что Чунь Лин говорила о прошлом Сянлань, она поняла, что в той и впрямь живёт некая наивность: честная, простодушная, с привкусом меланхоличной бедности.
Она, Цзян Сиюнь, с детства отличалась выдающимся умом и проницательностью2. Бабушка всегда любила прижимать её к себе и приговаривать: «У нашей Си-я-эр в голове десять тысяч планов, она всё схватывает на лету и знает, как вести себя в этом мире. Другой ещё и круга не успеет описать, а Си-я-эр уже продумала три фразы наперёд. Проницательная, умеет всё взвесить. Ох, настоящий маленький мудрец в человеческом обличье».
С другой же стороны — Чэнь Сянлань. Кажется мягкой и безобидной, во всём уступает и терпит, добровольно позволяет другим пользоваться плодами своего труда. Её только и могут, что обижать. Ослепительно красивая, искусная в музыке, шахматах, каллиграфии и живописи, но совершенно не умеющая ни бороться, ни отнимать. Стоит чему-то случиться — она только и делает, что льёт слёзы. Окажись Цзян Сиюнь на её месте, она бы давно задохнулась от обиды в такой жизни.
Красота, талант, честность, низкое происхождение… честно говоря, она и впрямь чувствовала жалость к Чэнь Сянлань. Если бы их интересы не пересекались, они могли бы стать подругами. Но ради себя самой у неё нет времени жалеть других.
- Глазное яблоко (眼珠子, yǎnzhūzi) — образное выражение, обозначающее самого дорогого и оберегаемого человека, подобно зенице ока. ↩︎
- Глаза и брови всё понимают (眉眼通挑, méiyǎn tōngtiāo) — образное описание чрезвычайно сметливого и проницательного человека, способного мгновенно понимать суть вещей по малейшим признакам. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
