Вскоре во дворе послышался шум. Сянлань приоткрыла окно, оставив лишь узкую щель, и увидела Линь Чжаосяна, который шел, опираясь на трость. Линь Цзиньтин поддерживал его под локоть, а несколько слуг, суетясь, сопровождали их. Последней следовала Цинь-ши. Войдя в дом, Линь Чжаосян отстранил Линь Цзиньтина и прямиком направился в спальню. Сянлань слышала, как Цинь-ши, стоя у дверей, ворчала:
— Ах ты, негодник! Сам уже обзавелся семьей, а рот всё еще без засова1. Разве тебе не наказывали скрывать всё от лаотай-е? Стоит такой мороз, почтенный старец изнурен дорогой, и если от подобных вестей ему станет худо, вся вина ляжет на тебя!
Линь Цзиньтин почесал затылок и с удрученным видом ответил:
— Добрая старшая тётушка, у меня самого сердце к горлу подступило. Если с дедушкой и правда что случится… лучше уж сразу дайте мне нож, я сам себе горло перережу…
Цинь-ши звонко шлепнула Линь Цзиньтина по макушке и прикрикнула:
— Что за вздор ты несешь под конец года! Тебе мало суматохи в доме? Трое на ложах болезни лежат, а один в поминальном зале покоится, и если еще раз помянешь смерть — я тебе рот зашью!
Линь Цзиньтин поник и покорно замолчал. Цинь-ши была в десять раз строже его собственной матери, и он всегда ее побаивался, но еще больше он трепетал перед лаотай-е семьи Линь. Втянув голову в плечи, он прошептал:
— Старшая тётушка, в этом не только моя вина. Что за человек наш лаотай-е? Прежде он служил главой Судебного приказа, он всё замечает, и взор его подобен факелам2. Старший брат, хоть и готов перевернуть небеса, никогда не смел с ним тягаться… Правда, не смотрите на меня так, стоит дедушке на меня взглянуть, как у меня поджилки трясутся. Разве посмел бы я его обманывать? Когда он начал расспрашивать, у меня душа чуть из пяток не выскочила. Я хотел рассказывать понемногу, да сам не заметил, как во всём признался. Но от лаофужэнь я всё скрыл, она и крупицы правды не знает. Старшая тётушка, за весь путь у меня если и нет великих заслуг, то тяжких трудов — в избытке. Дорога была неспокойной, лишь вчера, когда заночевали на казенной почтовой станции, удалось поспать без тревог. Если бы сегодня мы не отправили весть командующему девятью вратами, то не смогли бы даже войти в городские ворота. — Он вытянул шею, заглядывая в спальню. — Со старшим братом всё в порядке? Сяо Яо-эр, что принес весть, сказал, что он ранен. А что случилось со вторым братом и его женой?
Цинь-ши тяжело вздохнула, лицо ее омрачилось печалью. Покачав головой, она обратилась к Линь Цзиньтину:
— Не расспрашивай о том, в чем не можешь помочь. Ступай, прислуживай лаофужэнь. Позже возьми в казначействе пятьсот лянов серебра, пожертвуй храму на благовония, а еще зажги большие лампады для предков и во здравие твоих старших братьев, чтобы прогнать беды.
Линь Цзиньтин торопливо соглашался, бросив быстрый взгляд в комнату на Линь Цзиньлоу, после чего удалился.
В это время из покоев один за другим стали выходить лекари. Цинь-ши поспешила отойти в сторону, а Линь Чжаосян, обменявшись с ними любезностями, выразил глубокую благодарность. Он велел служанкам поднести лекарям щедрые дары и проводить их в приемную, чтобы те выписали рецепты, распорядившись также подать им чай и угощения.
Сянлань больше не могла сдерживаться. Как только лекари ушли, она следом за Цинь-ши вошла в спальню. Линь Цзиньлоу погрузился в глубокий сон. Пожилые служанки выносили тазы, полные кровавой воды; в комнате стоял тяжелый запах лекарств, которые только что применили.
Вошел Линь Чжаосян с суровым лицом.
— Лекари говорят, рана на плече не так страшна, покой поможет ей затянуться, — произнес он глухо. — Но рана на груди крайне тяжелая, пришлось вырезать омертвевшую плоть. Снадобья нужно менять каждый час. Если он сможет продержаться эти два дня, то пойдет на поправку.
Сянлань не посмела спросить, что будет, если он «не продержится». Стоя у кровати и опустив голову, она видела, что волосы на лбу Линь Цзиньлоу слиплись от холодного пота, на подбородке проступила сизая щетина, а губы, сухие и потрескавшиеся, делали его вид еще более изнуренным и жалким. Она и представить не могла, что этот полный жизни и мощи мужчина может быть столь немощным.
Цинь-ши утерла слезы платком и, собравшись с силами, тихо сказала Линь Чжаосяну:
— Отец, эта девушка — Сянлань. Лоу-гэ-эр очень ценит ее, всё это время она не отходила от его постели. Она человек преданный и добросердечный. — Сказав это, она потянула Сянлань за рукав и, подав ей знак глазами, добавила: — Это лаоцзуцзун, скорее соверши великий поклон.
В прошлой жизни семьи Линь и Шэнь были дружны. Когда Сянлань была маленькой, Линь Чжаосян качал ее на руках, сам учил каллиграфии и проверял успехи в учебе. С тех пор пролетело много лет, и теперь виски Линь Чжаосяна побелели, словно покрытые инеем, он заметно состарился, но сохранил худощавую и прямую стать. Он выглядел бодрым, но сдержанным и погруженным в себя; властный вид Линь Цзиньлоу был точной копией его деда. Сянлань подумала: «Не зря говорят, что Линь Цзиньлоу и Линь Чжаосян вышли из-под одной кисти. Раньше мне казалось, что они не похожи, ведь почтенный Линь столь утончен и образован, но теперь я вижу, сколь велико их сходство».
Взгляд Линь Чжаосяна, острый, словно молния, изучал ее. Сердце Сянлань дрогнуло, но она тотчас успокоилась и, опустившись на колени, коснулась лбом пола. Линь Чжаосян еще раз оглядел ее и бесстрастно произнес, обращаясь к Цинь-ши:
— Я знаю о ней. Она оказалась одарённой девой, искусно владеет кистью и в живописи, и в письме. Но раньше я ее не видел и не предполагал, что в нашем доме таится такой талант. Сейчас, глядя на нее, вижу — кажется, она и впрямь нрава кроткого.
Цинь-ши выдавила улыбку:
— И то правда, она не только лицом пригожа, но и душой чиста.
Линь Чжаосян кивнул, бросил взгляд на кровать и сказал Цинь-ши:
— Накажи приглядывать за ним как следует. О любых переменах сообщай мне тотчас, будь то день или ночь. Лаофужэнь нездоровится, так что пока ничего ей не говори. Скажи, что Лоу-гэ-эр отправился в столичные пригороды на учения.
Цинь-ши покорно соглашалась. Линь Чжаосян направился к выходу и, еще раз взглянув на Сянлань, бросил:
— Схожу проведать Сюань-гэ-эр.
Цинь-ши всей душой желала остаться подле родного сына, но воля главы рода была законом, и ей пришлось последовать за ним.
- Рот без засова (嘴还没个栓, zuǐ hái méi gè shuān) — образное выражение, описывающее человека, который не умеет хранить секреты или говорит лишнее. ↩︎
- Взор подобен факелам (眼光如炬, yǎn guāng rú jù) — чэнъюй, означающий исключительную проницательность, способность видеть людей и вещи насквозь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
