Поначалу Линь Чанминь и Су Мэйжу жили душа в душу, и о силе их любви не стоило и говорить. Однако по прошествии времени Су Мэйжу стала замечать неладное. Во-первых, Линь Чанминь оказался совсем не так богат и влиятелен, как она себе воображала. Прежде, когда её навещал Линь Цзиньлоу, он давал ей когда пять, а когда и несколько десятков лянов серебра, не говоря уже о прочих тратах; Линь Чанминь же первое время давал ей по одному-два ляна в месяц, но вскоре под разными предлогами принялся сам выманивать у неё деньги, и в итоге забрал даже больше, чем дал. Во-вторых, заполучив желаемое, Линь Чанминь сменил прежние нежные речи на буйный нрав и при малейшем поводе принимался орать, ругаться и крушить всё вокруг. В-третьих, он любил похвалиться и присочинить о своих талантах, хотя на деле способностей у него было немного. Су Мэйжу чувствовала себя обманутой и, глядя на Линь Чанминя, лишь сильнее проникалась к нему ненавистью, но дело было сделано, и ей оставалось лишь безмолвно сносить обиды. Спустя ещё два месяца Су Мэйжу поняла, что понесла, и стала всячески торопить Линь Чанминя, чтобы тот ввёл её в дом семьи Линь. Линь Чанминь, не смея и помыслить о таком, тянул время, а когда она слишком наседала — осыпал её бранью и, хлопнув дверью, уходил, оставляя Су Мэйжу в слезах. Разгадав его намерения, она испугалась, что, когда страсть утихнет, он бросит её, и ей никогда не попасть в именитый дом. Тогда она изыскала способ и подкупила слугу Линь Чанминя, велев ему, вернувшись, втайне разнести по дому Линь весть о том, что его господин тайно обзавёлся наложницей.
Как говорится, «добрые дела не выходят за ворота, а дурные вести разлетаются на тысячу ли1». Эта история не только разнеслась по всему дому Линь, но и вышла за его пределы. Само по себе то, что Линь Чанминь взял наложницу, не было новостью, но по иронии судьбы этой женщиной оказалась бывшая любовница Линь Цзиньлоу. Эта любовная связь вмиг разбередила осиное гнездо: цензоры уже намеревались подать доклад престолу, обвиняя семью Линь в отсутствии строгого надзора за домочадцами и в том, что «дядя и племянник делят одну самку2», что оскорбляет общественную мораль. Старый господин Линь едва не лишился чувств от гнева; он негодовал на распутство внука, но ещё больше презирал сына, пренебрегшего законами человечности. Подавив ярость, он потратил немало сил и средств, чтобы уладить дело и замять скандал. Поначалу он хотел велеть Линь Чанминю прогнать женщину, но, поскольку Су Мэйжу была беременна, её всё же ввели в поместье. Её поселили в отдельном флигеле в саду, примыкавшем к двору второй ветви семьи. В тот дворик вела лишь маленькая боковая калитка, и Су Мэйжу запрещалось выходить оттуда. Ван-ши, узнав об этом, на словах выказала великодушие, сказав, что ничего страшного не произошло, и даже выделила Су Мэйжу двух девочек-служанок, но в итоге всё же слегла от расстройства.
Линь Чжаосян был в ярости. Он ехал в столицу с намерением как следует проучить Линь Цзиньлоу, но, увидев, что тот тяжело ранен, отложил это дело. Сегодня Линь Цзиньтин со всех ног примчался к брату, чтобы сообщить новости.
— Видел я эту Су Мэйжу, собой она и впрямь хороша. Неудивительно, старший гэгэ, что ты на неё заглядывался, она… ой! — Линь Цзиньтин не успел договорить, как получил от Линь Цзиньлоу чувствительный пинок и едва не свалился с кровати. Подняв голову, он увидел, как Линь Цзиньлоу подаёт ему знаки глазами, и, проследив за его взглядом, заметил вошедшую Сянлань.
С появлением Сянлань Линь Цзиньлоу притих. Сянлань обменялась приветствиями с Линь Цзиньтином, подошла к постели, склонилась над Линь Цзиньлоу и, коснувшись его лба, сказала:
— Лекарь говорил, что лихорадка продержится ещё несколько дней. Если тебе станет совсем невмоготу от жара, я оботру тебя холодным полотенцем. — Взглянув на столик, она спросила: — Почему ты не выпил лекарство?
Коснувшись чаши рукой, она поняла, что снадобье остыло. Сянлань позвала Лин Су и, узнав, что на маленькой жаровне греется ещё одна порция, велела принести её. Она подула на горячий пар и произнесла: — Скорее выпей лекарство.
Сянлань зачерпнула снадобье ложкой и поднесла к его губам.
Линь Цзиньлоу сделал глоток и поморщился. Сянлань мягко сказала:
— Пей, пока горячее, только так раны заживут. А чуть позже я сменю тебе повязки.
Линь Цзиньлоу посмотрел ей в глаза, ничего не ответил и молча осушил всю чашу.
Линь Цзиньтин, стоя в стороне, лишь недовольно причмокнул, подумав про себя: «Вот ведь! Только что ворчал, что я кормлю его слишком горячим, а теперь, значит, не обжигает? Любовь к красавице для него важнее братского долга! Ну и поделом тебе, пусть в следующий раз обожжёшься!»
Выпив лекарство, Линь Цзиньлоу повернулся к Линь Цзиньсюаню:
— Ладно, о чём ты хотел сказать, я понял. Если дел больше нет — вымётывайся отсюда.
— Гэгэ, твой приказ убираться ранит мне сердце…
— Тс-с, не уйдёшь, значит?
— Хорошо, хорошо, не смотри на меня так, ухожу, ухожу.
Стоило ему повернуться, как Линь Цзиньлоу снова крикнул:
— Вернись! — Он впился взглядом в Линь Цзиньтина. — Чтобы об этом деле — ни звука, язык за зубами. Слышал?
— Почему? — Линь Цзиньтин заметил, что Линь Цзиньлоу смотрит только на Сянлань, и вмиг всё понял. Он поразился до глубины души: неужели его старший гэгэ, такой человек, как он, и вправду полюбил? Увидев, что Линь Цзиньлоу снова гневно взирает на него, он с заискивающей улыбкой попятился прочь.
Выйдя на галерею, Линь Цзиньтин всё ещё чувствовал себя как во сне. Увидев Шу Жань, он преградил ей путь и спросил:
— Шу Жань-цзецзе, мой старший гэгэ… он что, и впрямь без ума от Чэнь Сянлань?
Шу Жань закатила глаза:
— Тоже мне новость, об этом уже давно все знают. — Сказав это, она хотела уйти.
Линь Цзиньтин не отступал:
— Да нет же, я о том, не по-настоящему ли мой старший гэгэ отдал ей своё сердце?
Шу Жань на мгновение задумалась и ответила:
— О том, истинны ли чувства, нам, слугам, рассуждать не пристало. Только вот, когда Линь-да-е был так тяжело ранен, он в бреду несколько раз звал «Сянлань», а как только впервые пришёл в себя, первым делом спросил: «Где Сянлань?». Вот и судите сами, так оно или нет.
Закончив речь, она пошла по своим делам, оставив Линь Цзиньтина в растерянности чесать затылок.
- Добрые дела не выходят за ворота, а дурные вести разлетаются на тысячу ли (好事不出门恶事行千里, hǎoshì bù chūmén èshì xíng qiānlǐ) — китайская пословица о том, что сплетни и порочащие слухи распространяются гораздо быстрее и шире, чем вести о благородных поступках. ↩︎
- Дядя и племянник делят одну самку (叔侄共牝, shū zhí gòng pìn) — крайне грубое образное выражение, описывающее аморальную связь родственников с одной и той же женщиной, что считается позором для семьи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
