— Ничего особенного, просто сказала, что сейчас у меня всё хорошо, и я надеюсь, что у них тоже всё будет в порядке.
— На душе стало спокойнее?
— Да, намного спокойнее.
— Тогда с этого момента перестань о чем-либо сожалеть и считай это прощанием с родными из прошлой жизни. Что бы ни случилось прежде — будь то ветра, дожди или печали — пусть всё это поскорее останется в прошлом… Отныне у тебя есть я, — произнес Линь Цзиньлоу, склонив голову и поцеловав её в висок.
Сянлань почувствовала, как некая тяжесть, сдавливавшая грудь, исчезла. Прошлое словно в один миг сделалось прозрачным и хрупким, готовым рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Множество слов рвались из её сердца к Линь Цзиньлоу, но они застревали в горле, и она не могла вымолвить ни звука, лишь отрешенно смотрела на него.
Линь Цзиньлоу с серьезным и строгим лицом произнес глубоким, уверенным голосом:
— Мне больше нечего желать.
Ей тоже больше нечего было желать.
Она смотрела на него, и они молча стояли друг напротив друга.
В этом уголке земли царило шумное веселье: небо пестрело фонариками, повсюду раздавалось пение и звуки природы, а у подножия горы гудел многолюдный рынок. В многоликом красном прахе1 витал дух дыма и огня; но в то же время весь мир был окутан глубоким безмолвием, недвижный, словно горные цепи, тих, словно подернутые дымкой вершины, тих, словно осенний ветер, тих, словно сияющий инеем диск полной луны на верхушках деревьев. Всё сущее погрузилось в нирвану, вступив в обитель, где нет места рождению и смерти.
Ветер колыхнул края одежды и подол юбки Сянлань, и на мгновение она впала в забытье, не понимая, где явь, а где сон, где прошлая жизнь, а где нынешняя. Она не знала, где находится, и лишь этот человек в её глазах заполнял собой всё пространство, не оставляя места ни для чего иного. В этом состоянии полного забвения мира и себя её сердце неустанно взывало к имени возлюбленного.
(Конец основного текста)
Дополнительная глава. Юань Чэндэ
Моя родная нян умерла, когда я был еще в колыбели. Причина её смерти во всем поместье хоу держалась в строжайшей тайне. Когда я только начал помнить себя, я как-то лежал в полусне после полудня, а кормилица сидела рядом, гладила меня по голове и, то и дело вздыхая, переговаривалась со служанками: «Пусть Дэ-гэ-эр и родился в знатной семье, но всё же он несчастное дитя. Его нян была так бессердечна, что ушла вот так, поддавшись обиде. Как же мальчику быть дальше? Сколько бы хоу-е ни любил его, он всё же мужчина, у него дела снаружи, разве может он ежечасно приглядывать за ним, эх…»
Поднявшись в полдень, я сразу отправился к де расспросить о моей нян и о том, что значит «ушла, поддавшись обиде». Де обычно был человеком добрым и улыбчивым, но тогда я впервые увидел его с сурово сведенными бровями. Ледяным голосом он спросил: «Кого из нерасторопных слуг угораздило жевать личинок2 перед гэ-эр!»
Он велел увести меня играть, но я тайком вернулся и увидел, как кормилица и служанки стояли на коленях перед де и били себя по щекам. После этого никто больше не осмеливался упоминать при мне о моей нян. Через пару дней де привел меня в свой кабинет и показал висевшую на стене картину. На ней была изображена женщина в нежно-зеленом платье, с иссиня-черным пучком волос и светлым лицом; она склонила голову в улыбке, сжимая в руке цветок лотоса. Де сказал: «Она — твоя нян», после чего умолк, и лицо его исполнилось скорби и тоски. Он долго гладил меня по голове, а я не смел ни о чем спрашивать, лишь ошеломленно смотрел на женщину на картине, не в силах представить, что когда-то она была живым человеком.
У меня были старшие братья и сестры, но все они относились ко мне крайне холодно и не обращали внимания. Во всем поместье только де и прислуга были добры ко мне. В сердце я втайне считал матерью кормилицу, а потом — Бичань, служанку, что присматривала за мной, но всё же чувствовал, что это не так: они ни капли не походили на женщину с картины. Так продолжалось, пока я не встретил наложницу Линь-шушу, Чэнь Сянлань. Тогда моё сердце наконец успокоилось — именно так и должна была выглядеть моя нян.
Сянлань относилась ко мне чудесно, разговаривала нежно, заботилась, тепло ли я одет, сама шила мне одежду, обувь и шапки. Она учила меня писать и читать, выслушивала мои сокровенные мысли. Однажды второй старший брат, рожденный законной женой от первого брака, обидел меня, обозвав: «Рабом рожденный, рабом выращенный, и твоя родная нян — подлое семя!» Услышав это, я пришел в ярость, но, так как не мог одолеть его в драке, улучил момент и ударил его камнем по голове. Он тут же громко зарыдал от боли, прибежали служанки и старухи, чтобы растащить нас. Отца не было дома, и разбираться пришел самый старший брат. Поскольку второй брат тоже был неправ, а я был еще мал, дело замяли.
Я с восторгом рассказал об этом Сянлань, ожидая похвалы, но она, к моему удивлению, с суровым лицом произнесла: «Иди к стене и размышляй о своих проступках».
Я оторопел, моргая глазами и кривя рот, не понимая, в чем моя вина, и лишь жалобно смотрел на неё. Сянлань сказала: «Хорошенько подумай, в чем ты неправ, позже я поговорю с тобой».
Сянлань была для меня словно нян, и я не хотел её злить. Мне пришлось тихонько вздохнуть, положить деревянный ножик и, низко опустив голову, понуро побрести к стене. Ноги мои словно сковали железные цепи, каждый шаг был невероятно тяжелым. Я шел нарочито медленно, через каждые пару шагов с надеждой оглядываясь назад, но, видя, что Сянлань всё так же хмурится, надув губы, отворачивался. Совсем пав духом, я уперся лбом в стену, погрузившись в тень.
Спустя долгое время я услышал голос Сянлань: «Ладно, иди сюда».
С облегчением я развернулся и подбежал, обхватив её за руку: «Я молчал и не двигался, был очень послушным!»
Сянлань погладила меня по голове: «Дэ-гэ-эр очень смелый, как настоящий мужчина, сам отвечает за свои ошибки».
Услышав это, я обрадовался: «Правда? Совсем как мой де?»
Сянлань кивнула: «Верно, Дэ-гэ-эр уже маленький господин».
— О! — я тут же расправил плечи.
— Тогда скажи мне, в чем ты был неправ?
При этих словах я снова поник и принялся теребить пальцы. Я искренне не считал себя виноватым и долго не мог вымолвить ни слова. Сянлань заговорила: «Твоя вина в том, что обычную ссору ты превратил в драку и ранил человека. Ты должен запомнить: какими бы обидными ни были слова других людей, ты обязан сдерживать себя. Нельзя злиться и распускать руки. Если бы из-за минутного порыва ты случайно ранил человека и навлек большую беду, то тогда было бы слишком поздно раскаиваться».
— Но он оскорблял мою нян, я не мог стерпеть.
- Красный прах (红尘, hóngchén) — буддийское обозначение человеческого мира, полного суеты, страстей и иллюзорных страданий. ↩︎
- Жевать личинок (嚼蛆, jiáo qū) — грубое образное выражение, означающее пустую болтовню, сплетни, злословие или ложь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
