Линь Цзиньлоу редко заглядывал в Восточный флигель днем. Сянлань, немного поколебавшись, подошла и спросила:
— И-найнай ушла гулять в сад. Будут ли у господина какие-то поручения?
Линь Цзиньлоу лениво взглянул на Сянлань:
— Оказывается, в комнате кто-то есть. А я-то думал, все девчонки разбежались. Пойди налей мне чаю.
Сянлань смутно помнила, что чай, который обычно пил Линь Цзиньлоу, стоял в шкафу. Открыв дверцу, она и впрямь увидела на полке маленькую баночку серовато-зеленой глазури с цветным узором из сливы и бамбука. Она зачерпнула щепотку чайных листьев, положила их в маленькую чашечку с узором из рыб и водорослей, промыла чай водой, слила первую заварку и, добавив горячей воды, поставила чашку на столик перед Линь Цзиньлоу. Затем она отступила на широкий шаг и, опустив голову, собралась уйти.
Линь Цзиньлоу, откинувшись на кушетке, слегка нахмурился:
— Погоди, кто тебе велел уходить?
Сянлань пришлось остановиться и обернуться. Линь Цзиньлоу, прищурившись, пошевелил ногой:
— Сними с господина сапоги.
Сянлань подошла, опустилась на одно колено и стянула сапоги с ног Линь Цзиньлоу. Осторожно поставив их на пол, она снова собралась выйти.
Линь Цзиньлоу снова её окликнул:
— Господину всё ещё нужно прислуживать, куда ты собралась? Я проголодался, принеси пару блюдец со сладостями. Только не слоеное печенье. И если есть суп, подогрей пиалу.
Сянлань ничего не оставалось, как пойти в боковую пристройку и взять два блюдца с угощениями. От утренней каши Лань-инян с нежирной свининой в котелке осталось чуть меньше половины, так что девушка подогрела её на плите и, поставив на поднос, принесла обратно.
Линь Цзиньлоу неспешно потягивал чай из чашки. С самого детства он жил в роскоши, был чрезвычайно придирчив в еде и одежде. И хотя в армии ему приходилось переносить лишения, дома он оставался взыскательным даже к чаю. Обычно Цин Лань заваривала его своими руками; сегодня же чай подал другой человек. Вкус был пресноватым, температура — иной, и хотя напитку не хватало прежней густоты, он казался необычайно легким и оставлял приятное послевкусие.
В этот момент Сянлань внесла еду. Поставив поднос на столик, она сказала:
— Супа не осталось, но есть утренняя каша, она совсем свежая. Я подогрела вам небольшую пиалу.
Линь Цзиньлоу кивнул, сделал пару глотков каши и принялся за сладости.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь щебетом кустарницы1, доносившимся из клетки, что висела под навесом галереи. Линь Цзиньлоу слегка приподнял голову и увидел, что Сянлань стоит поодаль у самого входа. Она замерла, опустив голову, что ему совсем не понравилось. Где бы он ни появлялся во внутренних покоях, все — от мала до велика — встречали его с почестями, кланялись и заискивали перед ним. Служанки наперебой лезли вон из кожи, пускаясь на любые ухищрения, лишь бы он удостоил их хотя бы взглядом. Если бы обычная девчонка осталась с ним наедине, она бы уже давно искала способ завязать разговор. Но Сянлань была иной: она держалась на расстоянии, словно он был разносчиком заразы, и даже головы не поднимала.
Линь Цзиньлоу с грохотом бросил ложку в пиалу.
Он отправил Сянлань прислуживать Цин Лань именно для того, чтобы держать эту девчонку при себе. Он хорошо знал обитательниц своих покоев — среди них не было кротких овечек2, и только Цин Лань отличалась мягким и благородным нравом. Однако позже, сначала из-за тягот армейской службы, а затем из-за обязанностей по надзору за соляным налогом, он перестал обращать на служанку внимание. Изредка заходя в Восточный флигель, он не видел, чтобы она выходила к нему. Теперь же, встретив её, он обнаружил, что она совершенно лишена благодарности. Он спас её честь и позволил служить при своей особе, а она ведет себя с ним как с чужаком.
Сянлань же, примостившись у двери, про себя ворчала: «Вот вернутся Лань-инян и Чунь Лин-цзецзе, увидят, что я одна прислуживаю господину, и подумают, будто я намеренно к нему навязываюсь. Если они разозлятся, быть беде». На самом деле она была искренне благодарна Линь Цзиньлоу, но стоило ей увидеть его горящий взгляд, словно он готов был проглотить её целиком, как всякое желание проявлять усердие пропадало.
Тут она услышала голос Линь Цзиньлоу:
— В комнате жарко, подойди и помаши на меня веером.
Сянлань растерялась, но взяла со стола восьми бессмертных дворцовый веер из белого шелка и послушно подошла обмахивать Линь Цзиньлоу. После пары взмахов Линь Цзиньлоу сердито взглянул на неё:
— Ты стоишь так далеко от господина, разве я могу почувствовать хоть какой-то ветерок?
Сянлань ничего не оставалось, как сделать шаг вперед. Линь Цзиньлоу снова хмыкнул:
— Ты что, считаешь господина диким зверем? Не съем же я тебя.
Сянлань пришлось придвинуться ещё ближе и с кротким видом продолжить обмахивать его веером.
Только тогда Линь Цзиньлоу остался доволен. Он поднял глаза на Сянлань: её щечки округлились и налились нежным румянцем, изящные глаза смотрели кротко — она была неописуемо хороша. Волосы всё так же были уложены в два узла, на ней была парчовая стеганая кофта верблюжьего цвета и длинная белая юбка. Её фигура уже начинала обретать пленительные очертания.
Линь Цзиньлоу вдруг нахмурился:
— Какими благовониями ты окуриваешь одежду?
Сянлань опешила:
— Ваша служанка никогда не пользуется благовониями…
Линь Цзиньлоу неловко поерзал и, прищурившись, уставился на стоявшую перед ним девушку. Сянлань была совсем рядом, и едва уловимый аромат долетал до его носа с каждым движением воздуха. Ему нестерпимо захотелось коснуться её мягкой кожи и вдохнуть этот волнующий тонкий запах. Линь Цзиньлоу по натуре был прожигателем жизни, поэтому сразу распалился. Он подумал, что если бы не траур по лаофужэнь, он бы тем же вечером взял девчонку в покои, и это не стало бы большим событием. Он ещё раз взглянул на Сянлань и заметил, что она ещё не достигла возраста совершеннолетия и в ней всё ещё чувствовалась юношеская незрелость. Он решил, что если подождать, пока она немного подрастет, то взять её в покои будет не поздно.
Успокоив свои чувства, Линь Цзиньлоу отпил чаю и спросил:
— Ты уже привыкла здесь? Не обижала ли тебя и-найнай? Я заходил несколько раз, но тебя не видел.
Сянлань опустила веки, не глядя на Линь Цзиньлоу, но выражение её лица оставалось крайне почтительным. Она ответила:
— Отвечаю господину: и-найнай добра ко мне, словно бодхисаттва, она хорошо со мной обращается и даже одарила многими вещами. Я только пришла, руки у меня неловкие, поэтому я занимаюсь шитьем в задних комнатах. А подает чай и воду Чунь Лин-цзецзе.
Линь Цзиньлоу негромко рассмеялся:
— Если не будешь маячить перед глазами, твоя хозяйка про тебя и позабудет. — В его словах чувствовался скрытый смысл, а тон был легкомысленным и ленивым.
Сянлань была девушкой смышленой и сразу всё поняла. Трудно было сказать, от стыда или от гнева, но её щеки мгновенно покраснели до самых корней волос. Всё так же низко склонив голову, она промолвила:
— Чунь Лин-цзецзе гораздо сообразительнее меня. Я человек простой и грубый, боюсь разгневать господ.
Линь Цзиньлоу закинул ноги на кушетку и с улыбкой произнес:
— А может, позже пойдешь служить именно мне? Моя Ши Жань скоро покинет дом, чтобы выйти замуж, ты как раз могла бы её заменить. Если будешь при мне, обещаю, что не стану корить тебя за неловкость…
На этих словах у двери раздался чей-то радостный возглас:
— Ой, господин, как вы здесь оказались?
- Кустарница (画眉, huàméi) — певчая птица, популярная в Китае как комнатный питомец. Пение кустарницы высоко ценилось: птица не только красиво поёт сама, но и мастерски имитирует голоса других пернатых. Для образованных людей эпохи Тан, Сун и Мин слушать искусное пение считалось утончённым удовольствием — примерно как для европейцев слушать виртуозную игру на музыкальном инструменте. Содержание певчих птиц было признаком вкуса и статуса, частью «четырёх благородных развлечений» (вместе с любованием цветами, разведением рыбок и выращиванием орхидей). В китайской культуре пение птиц ассоциировалось с гармонией, благополучием и приходом весны. Считалось, что мелодичные звуки в доме «притягивают» положительную энергию и отгоняют злых духов. Само название «хуамей» («нарисованная бровь») воспринималось как отсылка к изяществу и красоте. Кроме того, птицы были носителями благопожелательных смыслов: их пение символизировало мир в семье, процветание и добрые вести. В декоре и поэзии птицы часто выступали как знак счастья и покоя. ↩︎
- Среди них не было кротких овечек (其中没有温顺的羊, qízhōng méiyǒu wēnshùn de yáng) – овца действительно считалась символом кротости, гармонии и благопожелательности. Даже иероглиф 祥 (xiáng — «счастливый, благоприятный») включает в себя компонент 羊. Поэтому, когда в тексте или речи говорят «кроткая овечка», имеют в виду человека спокойного, уступчивого, неконфликтного — то есть носителя хороших, конфуцианских качеств. Однако, девушек с такими качествами рядом с нашим героем не было. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Если этот повеса предназначен ЖГГ – то я поднимаю руки. Таких гулен – только могила исправит. Линь Цзиньлоу – абсолютно не мой герой.
Хорошая девочка исправляет хулигана?)), хотя мой жизненный опыт говорит что это утопия🤔🤷♀️