«Я люблю тебя! И я буду любить тебя вечно!»
— Прибывшие впереди ван Цинхая?
Громко спрашивал А Цзин, скача на лошади, но с той стороны не было ответа. Только видно, как боевой порядок жунов, словно разрезанный пополам плод, мужчина в сине-зелёных доспехах яростно рубил мечом. Из-за расстояния лица не разглядеть, лишь видно, что фехтовальное мастерство изысканное, боевые навыки превосходные, один человек с одним мечом будто входит в безлюдную землю, так и рубит на пути, разбивая армию жунов на части.
— Ваше Величество, впереди, возможно, войска вана Цинхая Чжугэ Юэ.
Янь Синь приподнял бровь, глядя на этого, противостоявшего ему всю жизнь, старого соперника, невольно ощутил давно исчезнувшую юношескую удаль. Громко рассмеявшись, поскакал вперёд, ясно сказав.
— Тогда пойдём встретим его.
К этому моменту поле боя уже было в полном хаосе, жуны, загнанные в безвыходное положение, словно обезумев, сражались беспорядочно. Генералы Цинхая и Великого Янь смотрели, как их главнокомандующие словно выпущенные из лука стрелы мчатся вперёд, и чуть не упали с лошадей от удивления.
Э-э-э, что происходит?
Государь (Ван) никогда так не делал! Так не заботиться о собственной безопасности, так не думать об общей ситуации, так опрометчиво бросаться вперёд, так-так…
Эти люди уже не могли придумать других слов, лишь изо всех сил мчались следом, но всё равно не могли догнать впереди неудержимую фигуру.
Оба изначально были искусными бойцами, оба высокомерны и считали себя непобедимыми под небом и на земле. Всю жизнь враждовали, как могли сейчас уступить перед старым соперником.
Плоть и тела устилали землю, кровь текла ручьями, окрашивая бескрайнюю снежную равнину. Чжугэ Юэ и Янь Синь мчались навстречу друг другу, словно два демона из ада, где проходили, оставляли разрушения, никто не мог выдержать и одного удара. Жуны были напуганы до смерти, сначала хотели окружить и уничтожить этих явно высокопоставленных безрассудных людей, но постепенно сложилась ситуация, когда двое преследовали, а тысячи бежали впереди.
Время текло неспешно, следующие войска подходили, жуны не выдерживали, в панике бежали на север. Увидев это, Чжугэ Юэ и Янь Синь тут же поскакали вперёд, повели войска в бой, никто не хотел упустить возможность захватить великого хана жунов.
С глубокой ночи до рассвета, с рассвета до заката, с заката до глубокой ночи. Земля словно свирепый зверь, копыта стучали по ней, издавая грохот, все ослепли от ярости, под предводительством тех двух величественных, как небожители, мужчин неотступно преследовали разбитых жунов.
Бескрайняя снежная равнина была серебристо-белой, жунов наконец загнали на узкий холм, у конницы Великого Янь теперь осталось менее двадцати человек, остальные с людьми Чжугэ Юэ окружили холм. Янь Синь сражался всю ночь, на руке и бедре несколько ранений, голод и кровотечение заставили его остановиться для отдыха.
Чжугэ Юэ был ненамного лучше, но он всегда был упрямым и своенравным, не хотел лечиться, лишь сидел на лошади, тяжело дыша.
Через мгновение сзади донёсся топот копыт, ледяное лицо Янь Синя постепенно появилось перед глазами.
Чжугэ Юэ искоса оглядел его, неизвестно о чём подумав, вдруг снял с пояса бурдюк с вином и протянул.
Янь Синь слегка нахмурился, не принимая вино, лишь равнодушно смотрел на него, не говоря ни слова.
Чжугэ Юэ усмехнулся.
— Что, боишься, что отравлю?
Янь Синь довольно честно кивнул.
— Да.
— Хм.
Чжугэ Юэ фыркнул, забрал бурдюк, собираясь открыть пробку. Кто бы мог подумать, что у Янь Синя длинные руки, он потянулся, выхватил бурдюк, открыл пробку, запрокинул голову и отпил. Выпив, вытер рот, с презрением насмехаясь.
— Цинхай действительно глухая деревня, даже вино производят отвратительное.
Чжугэ Юэ тут же парировал.
— А ты разбираешься в вине? Наверное, по-твоему, лучшее вино, это яньбэйский шаодаоцзы.
Итак, с этого начался в ночной тьме спор двух нынешних самых могущественных мужчин мира, словно двух детей, обменивающихся колкостями.
Они смотрели друг на друга, и чем больше смотрели, тем больше казалось неудобным, чувствовали, что у другого с головы до ног нет ни одного места, которое выглядело бы приятно.
А Цзин, стоя за спиной Янь Синя, с сердцем, почти выпрыгивающим из горла, внутренне думал: «Господи Император, мы сейчас на чужой территории, можно поменьше говорить?»
Бой всё ещё шёл яростно, в полночь жуны прорвались с северо-запада, Чжугэ Юэ и Янь Синь снова повели людей в бешеное преследование.
Гнали целых два часа, Янь Синь снова получил стрелу в левое плечо, Чжугэ Юэ тоже ранило в плечо. В это время с юго-запада вдруг донёсся грохот копыт, ещё не успели отправить разведчиков, как те люди уже сошлись с жунами в жестокой схватке.
Окружённые, жуны, наконец, были полностью уничтожены, центральный лагерь разгромлен внезапно прибывшим отрядом. Чжугэ Юэ в ярости ругался, уже не обращая внимания на Янь Синя, лихорадочно поскакал вперёд, желая посмотреть, кто этот подлый, бесчестный человек, укравший его заслуги, но неожиданно увидел умелую женщину-офицера, стоящую перед строем и подсчитывающую трофеи, которая, увидев его, спокойно сказала.
— Это великий хан жунов, когда я прибыла, он уже покончил с собой.
Чжугэ Юэ остолбенел, весь в крови, смущённо смотрел на свою жену, не естественно сказав.
— Как ты здесь оказалась?
Чу Цяо слегка приподняла бровь, невозмутимо глядя на него, сказала.
— Лян Шаоцин ночью сбежал и сообщил мне, как я могла не прийти?
В этот момент сзади раздался медленный топот копыт, фигура Янь Синя постепенно вышла из темноты, чёрные доспехи во многих местах повреждены, лицо слегка бледное, но всё ещё упрямое. Он стоял рядом с Чжугэ Юэ, бесчисленные факелы горели вокруг, но словно не могли проникнуть сквозь тьму вокруг него, он так равнодушно смотрел на Чу Цяо, лицо спокойное, без волнения, но глаза, словно море под ночным небом, чёрные, бурлящие глубокими водоворотами.
По сравнению с огромной армией, сопровождавшей Чжугэ Юэ, раны Янь Синя, приведшего лишь три тысячи элитных войск, были намного серьёзнее. Сейчас на нём множество больших и малых ран, в плече торчит обломок стрелы, кровь течёт, но он словно не чувствует.
Шум наполнял уши, ругань солдат, крики, стоны раненых, треск горящих факелов, завывание северного ветра, но он словно ничего не слышал. Глубокие взгляды соприкоснулись, словно искры, горящие в ночи, так, по одной, зажглись, постепенно разгораясь в степной пожар.
— Син, — вдруг решительно сказал Чжугэ Юэ, спрыгнул с лошади, и очень спокойно произнёс. — Я пойду посмотрю потери, Император Янь ранен, найди кого-нибудь обработать.
Сказав это, он просто развернулся и ушёл, позволив своей жене и этому мужчине со сложными, непостижимыми отношениями стоять на тёмной снежной равнине.
Очень долгое время Чу Цяо не знала, что сказать. Это была первая встреча с Янь Синем после битвы на равнине Холэй десять лет назад. Не через сражающиеся армии, разделённые горами клинков и морями огня, не через плотные ряды, разделённые человеческими толпами, не через величественные бурные реки, а лицом к лицу, глаза в глаза, стоит поднять голову и можно увидеть брови и глаза другого, даже услышать бьющееся под грудью сердце.
На мгновение в сознании пронеслись тысячи рек и гор, все слова в этот момент казались бледными и поверхностными. Горечь изменений, когда вещи остались, а люди уже другие, словно большой пожар, распространилась, сделав эту пару, которая должна была быть самой близкой, чужими, словно никогда не знавшими друг друга. Оказывается, выражение «время идёт, всё меняется», действительно самое жестокое выражение в мире.
Янь Синь сидел на лошади, смотря на неё сверху вниз, взгляд словно спокойное море. Многие ходили вокруг, багровые факелы мерцали, освещая их лица то ярче, то темнее.
Всё те же брови, всё те же глаза, всё то же, до боли знакомое, лицо, но этот человек уже не тот, кто когда-то обещал всегда быть рядом, и следовать всю жизнь.
Можно ли понять горечь того мгновения?
Возможно да, а возможно нет. Слова в этот момент уже кажутся слабыми и беспомощными. Как красные листья, как бы ни были они прекрасны, не могут избежать участи увядания. Небо чёрное, земля белая. Всё то же небо, всё та же земля, всё то место, о котором они мечтали тысячи раз. Но, почему даже сказать одно слово уже так трудно?
Янь Синь смотрел на Чу Цяо. Яркое пламя пылало за её спиной, вся она была словно светлое божество, излучая тепло, которого ему никогда в жизни не достичь. Внезапно он снова вспомнил ту снежную ночь много лет назад, в той тёмной тюремной камере, как они с трудом протянули руки через щель в стене и крепко сжали их.
Может, они были как два семени, что в морозе и снегу тесно прижимались друг к другу, согреваясь, ожидая прихода весны. Но, когда весна действительно пришла, когда, поддерживая друг друга, они проросли из земли, обнаружили, что питательных веществ в почве далеко не хватит, чтобы выжить обоим. Итак, постепенно они разошлись, пошли разными путями.
Янь Синь вдруг почувствовал усталость, сердце стало пустынным, как снег на пике Божественной Девы. За все эти годы, в любое время, в каких бы трудных обстоятельствах он ни был, он никогда не чувствовал себя таким усталым, как сейчас. Он сказал себе: «Мне пора уходить». И действительно развернулся, медленно направил лошадь, собираясь уйти.
Однако в этот момент за спиной вдруг раздался очень тёплый голос.
— Янь Синь!
Да, именно тёплый, то ощущение, что исчезло много-много лет назад, словно горячий источник, в который вдруг погружаешь замёрзшую руку, от тепла аж трясёт.
— Янь Синь, — она настойчиво позвала его сзади. — Чэн Юань с людьми прямо за мной, скоро, наверное, будет.
Янь Синь не кивнул, ничего не сказал, лишь натянул поводья, спокойно стоя на месте.
— Ты ранен, сначала обработаем, хорошо? — она медленно подошла сзади, прошла мимо него, встала перед ним, затем протянула руку, взяла поводья его лошади, упрямо спросив. — Хорошо?
Янь Синь вдруг почувствовал горечь. Кажется, с детства, она всегда была смелее. Несколько медиков с аптечками подбежали, опустив головы, встали за ней. Он молча слез с лошади, позволил тем людям обработать раны, наложить лекарства и повязки, вытащить стрелу, он даже звука не издал. Работали около получаса, медики, вспотев, отошли, а она подошла, протянула ему окровавленный обломок стрелы.
В тот момент сердце Янь Синя вдруг сжалось, брови слегка сдвинулись. В конце концов он не протянул руку, чтобы взять, равнодушно сказав.
— Враг мёртв, незачем хранить.
Да, эти жуны ни один не сбежал, даже великий хан умер, какие ещё враги?
Это была его многолетняя привычка, хранить всё оружие, которым его ранили, пока не отомстит, тогда уничтожал его.
Оказывается, не совсем забыл. Даже если сознательно больше не думал, некоторые вещи, некоторые годы всё же прошли через жизнь, оставив глубокие следы.
Неизвестно, сколько он стоял. Ветер донёсся издалека, с характерным запахом плато Яньбэй. Янь Синь спокойно поднял голову, глядя на стоящую перед ним Чу Цяо. Они были так близко, казалось, стоит лишь слегка протянуть руку и коснёшься. Но, именно на таком коротком расстоянии, у него больше не было возможности его преодолеть. Он мог заставить весь мир склониться у его ног, его клинок мог покорить каждый вершок земли, не подчиняющейся ему. Если бы он захотел, мог бы изо всех сил уничтожить всё, что ему не нравится. Но, только перед ней он бессилен.
Нечто, под названием самоирония, медленно поднялось в глубине души.
Янь Синь потянул уголки губ, хотел улыбнуться, но лишь сделал холодную гримасу. Он вдруг повернулся спиной, силуэт, как величественная сосна, прямой и гордый, но крепкий, словно мог поддержать небо и землю. Так, шаг за шагом, он удалялся, поступь тяжёлая, но всё быстрее.
— Янь Синь, береги себя! —тихо сказала она сзади.
Кто говорит? Кого она снова зовёт?
Янь Синь, Янь Синь, Янь Синь, Янь Синь…
В забытьи, кажется, снова та ночь много лет назад, когда Вэй Шу Ю отрубил ему мизинец, а она ночью горько, подавленно плакала, раз за разом тихо называя его имя.
Янь Синь, Янь Синь, Янь Синь, Янь Синь…
Но, в конце концов, больше никто так его не называл. Он — Ваше Величество, он — Государь, он — Сын Неба, он — Чжэнь (я, император), он — Гуажэнь (я, одинокий), он — правитель неба и земли, но лишь потерял имя.
Янь Синь, Янь Синь, ты ещё здесь, ты в порядке? Ты получил всё, но что потерял? Ты действительно счастлив?
Не знаю и не хочу знать. Человек живёт не только ради счастья. Некоторые вещи, сделав, не обязательно будешь счастлив, но, если не сделаешь, точно не будешь. По крайней мере, я получил то, чего хотел, разве нет?
Он шёл всё быстрее, шаги твёрдые, спина прямая, руки сильные, крепко держали поводья, так он и вскочил на лошадь.
Ничего не хотел говорить, ничего не хотел видеть. Стальная оборона в душе была жёстко разорвана. Он должен уехать! Сейчас! Обязательно! Немедленно!
Обрывочные воспоминания нахлынули, те вещи, что были похоронены много-много лет, словно сгнившие деревья, так и полезли в сердце. Он должен подавить, должен избавиться, должен сбросить всё, что вызывает у него отвращение!
Слабость, печаль, сожаление, колебания…
Всё это не должно существовать в нём!
Но, когда всё ушло, два слова так ясно, так чётко расползлись по его сердцу, лёгкими, гортанью, уголкам губ. Те слова били по голосовым связкам, несколько раз готовы были выпрыгнуть. Он крепко хмурился, стискивал зубы, словно кровожадный волк, глаза отливали красным светом. Но, даже так тот голос в груди раз за разом носился, все отголоски постепенно слились в те два слова:
А Чу, А Чу, А Чу, А Чу, А Чу!
Никто не может понять, никто не может знать. Только он, только он, только он один. Он глубоко, медленно дышал, словно понемногу проглатывая это.
Всё, кончено. Не надо больше думать, не надо смотреть, не надо цепляться. Уходи, уезжай. Уже давно всё закончилось. Всё исчезнет за твоей твёрдостью, все воспоминания превратятся в пепел с течением времени, всё прошлое будет забыто тобой, станет безразличной пылью.
Всё это, ничто. Я Император Великого Янь, я их Государь, у меня в руках десять тысяч ли земли, я получил всё, что хотел.
Копыта стучали по холодной снежной равнине, издавая чистый звук, мелкие льдинки разлетались, понемногу исчезая с удаляющейся фигурой в бескрайней ночи. Впереди разливался свет, чёрные боевые знамёна высоко развевались, золотые орлы на флагах свирепо расправляли крылья. Это была его армия, его люди, его мир. Но, и золотые цепи, накрепко заковавшие его самого, его сердце, всё его на той высочайшей позиции, не допуская ни малейших сомнений и колебаний.
В конце концов, он Император Великого Янь, на этих землях, сложенных из совести, крови и белых костей, у него нет права оглядываться.
Итак, он действительно так и пошёл с прямой спиной, не оглядываясь, всё время не оглядываясь. Шаги твёрдые, взгляд острый как клинок, как и он сам. Всегда крепкий, как сталь, отважный и упругий, никакие трудности не сломят.
В тот момент Чу Цяо стояла в кружащейся метели, глядя на спину Янь Синя, и вдруг словно что-то поняла. Рядом с ним тысячи факелов, тысячи подчинённых, тысячи распростёршихся на земле слуг, но почему-то, глядя на него, она чувствовала, насколько одинок его силуэт.
Может, раньше она действительно не могла понять.
Та пронизывающая до костей ненависть, тот позор падения с небес в ад, та боль, восемь лет точившая сердце и лёгкие. Хотя она всегда была рядом, не могла вместо него ненавидеть и страдать. Теперь, вспоминая, как двое, когда-то поддерживавших друг друга, клявшихся никогда не оставлять, дошли до сегодняшнего состояния, разве не было в этом её вины?
Она говорила, не скрывать, не обманывать, открыто относиться, никогда не сомневаться. Но, разве она действительно сделала это? Нет. Её терпимость, её попустительство, её уступки, её равнодушие в конце концов позволили ему зайти так далеко на этом пути. Что за характер решает всё, что за судьба заставляет его быть таким, разве это не снятие с себя ответственности? По совести, говоря, когда он медленно менялся, когда понемногу заходил всё дальше, приложила ли она все силы, чтобы остановить? Делала ли всё возможное, чтобы вернуть? Формально ли протестовала, выражала недовольство?
Нет. Лишь когда всё стало решённым, она стала упрекать и винить его, но до этого не приложила никаких существенных усилий.
Она из другого мира, поэтому считала некоторые свои идеи и концепции само собой разумеющимися, наивно полагая, что другие тоже так думают. Но не знала, что некоторые вещи, как речные русла, если регулярно не прочищать, не поддерживать, обязательно будет день прорыва.
В конечном счёте, они были слишком молоды. Они тогда лишь поверхностно понимали любовь, не знали, как выражать свои чувства, как поддерживать эту любовь. Лишь упрямо, просто считали, что хорошо для другого, и молча делали, не понимая, что трудности, бедность, безвыходность, ненависть, не смертельные раны для любви. Настоящий убийца любви, когда двое забывают, как общаться.
Время идёт. Когда теперь Чу Цяо, став женой и матерью, стоит здесь, она вдруг может понять всё, что сделал Янь Синь. В прошлой жизни у неё не было родных, она не видела смерть любимых, поэтому никогда не поймёт, что это за безумная боль и ненависть. Если бы сейчас кто-то ранил Чжугэ Юэ, кого-то ранил Юнь Чжоу и Чжэньчжу, возможно, её месть была бы не меньше, чем у Янь Синя. Потому что потерял не своих любимых, поэтому не можешь прочувствовать.
В этот момент она наконец поняла.
Небо и земля бескрайне пустынны, луна вышла из облаков. Фигура Янь Синя исчезла за горизонтом. Чу Цяо, в забытьи, смотрела в направлении его исчезновения, словно снова увидела тот день много лет назад. Глаза юноши сверкали ярким солнцем, уголки губ надменно приподняты, с юношеским задором. Он натянул лук, стрела, как метеор, полетела к ней, пролетела мимо шеи, подарив ей кусочек возрождённого яркого солнца.
Затем он приподнял бровь, взгляд устремился на неё, глядя с интересом.
Мгновенная встреча взглядов словно отлила долгую-долгую жизнь. Он на том конце, она на этом. Бывшее место в одном шаге воздвигло горы в десять тысяч джэней, свет и тени витают во сне, постепенно становясь величественными и прямыми. В забытьи снова та зелёная трава, колышущаяся годами, пустая и неясная. Подняв голову, видишь всё то же синее небо, кажется, как зеркало, может отразить юное, простое лицо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
