Они сели друг напротив друга.
Мэйхун не стала настаивать на тостах, но сама выпила ещё несколько чаш.
Мэн Цзянцин улыбнулся:
— Госпожа Мэйхун, вы не пытаетесь напиться, чтобы избежать этого разговора?
Мэйхун бросила на него взгляд:
— Я пью, чтобы набраться храбрости. Кто не испугается, увидев таких людей, как вы?
Днём я подумала, что капитан Мэн совсем не похож на других, смелый, ответственный, действительно достойный восхищения. Но теперь… боюсь, я ничем не лучше этих мягкопанцирных черепах и рано или поздно тоже окажусь под вашим ножом.
Мэн Цзянцин понимал, что её мнимо обиженный, душераздирающий тон был отточен ежедневными выступлениями.
Он звучал настолько естественно и плавно, что не заслуживал доверия.
Но Мэйхун, вероятно, так часто играла подобные роли, что и сама уже перестала различать правду и вымысел. Она говорила так непринуждённо, что Мэн Цзянцин на мгновение не смог понять, где реальность, а где иллюзия.
Под мерцающим светом лампы Мэйхун непринуждённо беседовала, расспрашивала о столичных обычаях и красотах Ханчжоу, а затем с тоской вздохнула:
— Похоже, в этой жизни мне так и не суждено ступить на берег и увидеть тамошние пейзажи. В следующей жизни я обязательно перерожусь подальше от воды. Ай-я, нельзя так говорить! А вдруг Царь преисподней услышит и отправит меня в какую-нибудь безводную пустыню? Разве это не будет ещё хуже?
Её слова звучали одновременно обиженно и печально, но произносились легко и грациозно, словно самоироничное утешение.
В сердце Мэн Цзянцина что-то мягко дрогнуло.
В этой непринуждённой беседе Мэйхун было что-то освежающее, позволявшее чувствовать себя спокойно. Рядом с ней казалось, что любой человек может свободно открыть душу.
Мэн Цзянцин вспомнил Ли Му.
Ли Му был почти средних лет, невзрачным, молчаливым и угрюмым. С его скрытым оружием и ядами никто не осмеливался приближаться к нему.
Но перед такой женщиной, как Мэйхун, даже человек вроде Мэн Цзянцина, годами медитировавший в храме Тяньтай, чувствовал бы себя подобным образом.
Что уж говорить о Ли Му?
Он остановил дальнейшие размышления, успокоил разум и сказал:
— Теперь мы можем поговорить по-настоящему, не так ли?
Мэйхун с некоторым удивлением спросила:
— Не хотите дождаться середины реки? Что ж, как пожелаете. Чего вы хотите? Чем бы я ни обладала, я не стану жадничать.
Произнося последнюю фразу, Мэйхун бросила на Мэн Цзянцина полуулыбку, словно говоря: «Видите, я внимательно вас слушаю».
Мэн Цзянцин пристально посмотрел на неё:
— Я хочу, чтобы вы отправились в Сяоси Тянь и засвидетельствовали перед Оуян Бусю, что Ли Му хотел убить его ученика из-за вас.
Мэйхун повернулась к нему и потрясённо уставилась.
Мэн Цзянцин продолжил:
— Ли Му хотел убить ученика Оуяна Бусю, а затем свалить вину на императорскую стражу, настроить Сяоси Тянь против двора, выплеснуть злобу на бывших подчинённых Чэнь Юляна или даже спровоцировать Сяоси Тянь на мятеж, чтобы старые сторонники Чэнь Юляна смогли воспользоваться случаем.
Я объяснил всё предельно ясно. Надеюсь, вы не станете притворяться, будто ничего не понимаете.
После долгой паузы Мэйхун сказала:
— У вас богатое воображение. Но оставим всё остальное в стороне. Даже если всё сказанное вами, чистая правда, неужели вы думаете, что я настолько глупа, чтобы выступить свидетелем перед Сяоси Тянь?
Я жить не хочу?
Этот старый демон Оуян Бусю свернёт мне шею! К тому же я всего лишь лодочница. Я говорю то, чего хочет клиент. Было бы чудом, если бы Оуян Бусю мне поверил!
Мэн Цзянцин ответил:
— Поверит он вам или нет, моя забота. Поедете вы или нет, ваша.
Мэйхун вздохнула:
— Я боюсь умереть.
Выражение лица Мэн Цзянцина не изменилось:
— Если не поедете, тоже умрёте.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
