Он крепко взял её за руку и повёл в дом.
Родители Хань Тина были государственными служащими, и в их облике невольно сквозило величие. Отец Хань, которому было за пятьдесят, сохранил густые чёрные волосы и статную осанку; его проницательный взгляд был полон достоинства и серьёзности. Мать Хань также обладала внушительной аурой и безупречной фигурой; говорили, что в молодости она ради интереса выступала как актриса Пекинской оперы. Как и предупреждал Хань Тин, супруги от природы не отличались мягкостью, но их манеры были безупречны. Они говорили спокойно и сдержанно, сохраняя невозмутимое выражение лиц, а их прямой, искренний взгляд заставлял Цзи Син чувствовать себя не просто гостьей, а важной персоной, которой оказывают особое почтение. О том же, что они думали на самом деле, оставалось только догадываться.
«Яблоко от яблони недалеко падает», — подумала Цзи Син. Этот характер Хань Тина — ни тёплый, ни холодный, ни близкий, ни далёкий, непостижимый и неуловимый — явно достался ему в наследство от родителей.
Отец Хань проявлял к Цзи Син большое внимание: распорядился подать чай, нарезать фрукты и принести десерты, так что она едва успевала со всем справляться. Мать Хань не проявляла лишнего любопытства и не задавала личных вопросов, спросив лишь:
— Сколько тебе лет?
— Двадцать пять, — ответила Цзи Син.
Мать Хань лишь произнесла «хм», и было непонятно, сочла она это хорошим или плохим.
Дедушка Хань был самым добрым и приветливым в семье.
Когда Хань Тин привёл её к нему, старик как раз закончил упражнения с мечом тайцзи. Он подошёл к ним в белом костюме для тайцзицюань, свет на атласной ткани которого переливался, подобно воде.
Увидев Цзи Син, старик расплылся в улыбке:
— Это и есть Син-син? Здравствуй! — С этими словами он со всей торжественностью протянул ей руку.
Сердце Цзи Син смягчилось, она тут же поклонилась и пожала ему руку:
— Здравствуйте, дедушка.
После рукопожатия она всё ещё чувствовала себя неловко и просто стояла, глупо улыбаясь. Старик и девушка смотрели друг на друга с полминуты, прежде чем он сказал:
— Скромная и застенчивая? Что-то мне так не кажется.
— Да какая там скромность? — Хань Тин сел рядом заваривать чай. — Она просто с вами ещё не освоилась. А как привыкнет — слова вставить не даст, та ещё болтушка. Вы же любите тишину, так что я буду приводить её пореже, чтобы у вас голова от её щебета не разболелась.
Цзи Син огрызнулась:
— Тогда сам со мной больше не разговаривай!
Хань Тин взглянул на неё, лишь усмехнувшись, но больше поддевать не стал.
Старик посмотрел на них двоих, и в его глазах улыбка стала ещё теплее.
Цзи Син, всё ещё немного смущаясь, завязала разговор:
— Дедушка, вы всё ещё занимаетесь с мечом тайцзи?
— Да так, от нечего делать, чтобы кости размять.
— А эти свитки с каллиграфией — это всё вы написали?
— Ну и как тебе?
— Очень красиво. У Хань Тина тоже прекрасный почерк, видимо, он с детства учился у вас. А меня в детстве никто не учил.
Хань Тин вставил:
— Сама ленилась, так кого теперь винить?
Цзи Син бросила на него сердитый взгляд.
Старик сказал:
— Вот как? Ну-ка, дай я посмотрю, как ты пишешь.
Цзи Син почувствовала неладное:
— Ой, лучше не надо, у меня правда ужасный почерк.
— Ничего страшного. — Дедушка уже начал расстилать бумагу и растирать тушь.
Цзи Син про себя простонала: «Ну всё, пропала». Неужели дедушка хочет через почерк разглядеть её душу? С её «куриными лапами» она точно не оставит о себе хорошего впечатления.
Словно бес попутал — сама же себе яму выкопала.
Она взяла кисть, обмакнула её в тушь и, не зная, что написать, немного подумав, вывела: «Хань Тин» и «Цзи Син».
Она изо всех сил старалась писать красиво, намеренно замедляя движения, выводя каждую черту ровно и аккуратно, но с кистью было совладать трудно: то туши слишком много, то слишком мало.
Когда четыре иероглифа были закончены, она даже вспотела. Отложив кисть, она с натянутой улыбкой посмотрела на старика, ожидая его оценки.
— Хм… — Старик некоторое время смотрел на бумагу, а потом произнёс: — …Не лишено детской непосредственности. Похоже на то, как пишет мой правнук из соседнего дома.
Цзи Син впала в полнейшее замешательство:
— …
Вся семья Хань — мастера тонких издёвок.
Старик взял кисть и заново написал «Хань Тин» и «Цзи Син».
Цзи Син подошла поближе: имя «Хань Тин» было написано с невероятным размахом и мощью.
— Как красиво.
Заметив, что она не отрывает глаз от имени «Хань Тин», старик улыбнулся:
— Иероглиф «Тин» в его имени выбирал я. Он несёт в себе смысл «заниматься государственными делами, издавать указы и принимать аудиенции».
Цзи Син ответила:
— Какой глубокий смысл.
— Хороший. Но и не очень.
— Почему?
— Слишком много напора и властности, не хватает мягкости.
Поймав момент, Цзи Син тут же подняла руку:
— Я тоже так считаю!
Хань Тин бросил на неё взгляд. Она, довольная тем, что отомстила за его колкости, счастливо рассмеялась.
Дедушка снова спросил:
— А какое значение вкладывали твои родители в имя «Син»?
Цзи Син пожаловалась:
— Сначала я думала, что это означает «выдающаяся и яркая», но мама сказала, что просто я в детстве любила смеяться и хлопать глазами, и это было мило, как мерцание звёзд. Вот так просто и назвали.
— Вовсе не просто, — поддержал её дедушка. — Иероглиф «Син» очень хорош.
Сидевший в стороне Хань Тин, разливая чай, небрежно вставил:
— У слова «Син» есть значение «стремительный», что вполне соответствует твоему взрывному характеру.
Цзи Син:
— …
Он что, сегодня решил довести её своими придирками, специально выставляя её в дурном свете?
Дедушка, однако, на мгновение задумался и произнёс:
— Раз уж на то пошло, «Син» имеет и императорский подтекст. В древности покои во дворце называли «звёздными палатами», а посланников императора именовали «звёздными всадниками».
Услышав это, Цзи Син очень обрадовалась: оказывается, её имя незримо связано с его именем.
Вскоре подали к столу, и Цзи Син убежала мыть руки.
В гостиной остались только дед и внук.
Услышав, что шаги девушки затихли вдали, Хань Тин спросил:
— И что вы о ней думаете?
Старик переспросил:
— А ты сам что скажешь?
Хань Тин ответил:
— У неё хорошая семья, безупречное прошлое, она искренняя, умная, трудолюбивая, добрая и при этом обладает гордостью.
Старик поднял глаза:
— Я не об этом спрашивал.
Хань Тин на секунду замялся, а затем произнёс:
— Мне нравится быть с ней рядом.
Старик кивнул:
— То, как эта девочка смотрит на тебя, говорит о её искренней любви. Относись к ней хорошо и не обмани её ожиданий.
— Хм.
Убирая кисти, старик добавил:
— Я уже не раз слышал о твоих распрях с Хань Юань. Долгие внутренние междоусобицы истощают силы. Если хочешь укрепить своё положение, думай не о том, как победить её, а о том, как заставить её признать твой авторитет. В конце концов, вы одна семья, и нужно избегать ситуации, когда в борьбе пострадают обе стороны.
Хань Тин ответил:
— У меня свои планы. Не беспокойтесь об этом.
Старик на мгновение замер, а потом сказал:
— Хорошо. Тогда я не буду вмешиваться.
После ужина Хань Тин не стал задерживаться и вскоре увёз Цзи Син.
Перед уходом родители Хань Тина подарили Цзи Син браслет из агата в качестве подарка за первый визит. Цзи Син приняла его, польщённая таким вниманием.
Дедушка тоже приготовил ей подарок — свиток со своей каллиграфией, наказав посмотреть его уже дома.
Цзи Син бережно приняла его, решив, что старик оставил ей важное жизненное напутствие. Вернувшись домой, она поспешила развернуть его и увидела на нежно-белой бумаге двенадцать крупных иероглифов, написанных нарочито детским и «милым» почерком:
«Сияй, сияй, звёздочка, всё небо в маленьких звёздах».
Цзи Син:
— …Понятно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
