Управляющий, выслушав Цзи Уши, с некоторым колебанием спросил:
— Переезд лавки и ремонт трактира требуют соблюдения порядка, только вот не знаю, кого лаофужэнь желает отправить в Сянхэ присматривать за делами? Мне было бы проще выделить людей в помощь.
Цзи Уши немного подумала, и в голове у неё созрел план. Улыбнувшись, она ответила:
— Пусть за этим присмотрит Цзи Яо.
Услышав это, управляющий невольно обрадовался. Раз уж отправляют второго гунцзы, то никаких проблем точно не возникнет. Второй гунцзы в общении с людьми всегда крайне мягок, но дела ведёт так же безупречно, как лаофужэнь, ни капля воды не просочится1.
Они все искренне им восхищались.
Приём приказчиков и управляющих закончился уже к полудню. Цзи Уши позвала Цзи Яо для разговора и отдала ему распоряжения касательно шелковой лавки Лучоучжуан в Сянхэ.
Гу Цзиньчао пила чай за пологом, а через некоторое время Цзи Уши позвала и её. Цзи Уши сказала ей:
— В делах поместья нельзя верить на слово и принимать всё, что говорит приказчик. Что сажать и как сажать, нужно увидеть самой, прежде чем устанавливать правила. Сянхэ не так уж далеко от Тунчжоу. Пусть твой второй двоюродный брат съездит с тобой и посмотрит, а я отправлю с вами Сун-мама.
Цзиньчао втайне посетовала: бабушка явно вознамерилась свести их! Не дожидаясь, пока Цзи Яо заговорит, Цзиньчао произнесла:
— Второй двоюродный брат занят тысячей дел, как я могу его отвлекать? Это всего лишь осмотр хозяйства, я вполне могу поехать одна.
Бабушка усмехнулась:
— Ты с детства в этом ничего не смыслила, будто я не знаю! Даже если поедешь сама, ничего путного не увидишь. Пусть второй двоюродный брат тебе поможет, всё равно у него дела в Сянхэ, так что ты его не отвлечёшь.
Тон её не допускал возражений.
Цзиньчао вздохнула. Заметив, что Цзи Яо хранит молчание, она лишь горько усмехнулась про себя. Возникло то самое чувство: «Я не убивала Божэня, но Божэнь погиб из-за меня»2.
Если Цзи Уши что-то решила, изменить это было невозможно.
Во второй половине дня она велела заложить две повозки и отправила целую толпу охранников и служанок сопровождать Цзиньчао в Сянхэ.
Путь от уезда Саньхэ в Тунчжоу до Сянхэ занимал несколько часов. Дорога тянулась вдоль канала на запад, мимо пустырей или полей, на которых рос юйшушу.
Юйшушу (玉蜀黍, yùshǔshǔ) — старинное китайское название кукурузы.
Встречались разбросанные крестьянские дворики и босоногие крестьяне с корзинами, шагающие по межам.
Вскоре они добрались до города Сянхэ. Этот уезд, связывающий Шуньтяньфу и Тяньцзиньфу, был весьма процветающим местом. Из-за затянувшихся дождей уровень воды в реке резко поднялся, и на берегу спешно чинили дамбы. Тем не менее, на дорогах было оживлённо.
На повозке семьи Цзи висели серебряные ароматические шары и стеклянные фонари из бараньего рога, выглядевшие очень изысканно. Прохожие, завидев их, издалека расступались, пропуская выезд.
В этот раз Гу Цзиньчао взяла с собой Тун-мама, Цинпу и Цайфу. Она сидела внутри, прислонившись к подушкам из тёмно-коричневой бархатной ткани с узором из переплетающихся ветвей, и прикрыла глаза. Тун-мама в это время помогала Цзиньчао шить пару носков из белого шёлка.
Цайфу никогда не бывала в Баоди и с азартом приподнимала занавеску, поглядывая наружу. Дома вдоль дороги стояли плотными рядами: чайные, винные лавки, мясные лавки, храмы, лавки ритуальных принадлежностей. На дорогах встречались и телеги, запряжённые мулами, и повозки, и воловьи упряжки. Помимо людских потоков, на улицах были торговцы, предлагающие товар, почтенные мужи, присматривающие вещи, странствующие монахи с плетёными корзинами за спиной…
Цзиньчао открыла глаза и увидела, что Цайфу, словно ребёнок, прильнула к окну. Улыбнувшись, она спросила:
— И на что там так интересно смотреть?
В детстве каждый Новый год бабушка просила старшую тётю или второго двоюродного брата отвезти её в Баоди поиграть. Особенно на праздник Фонарей: на улице Гулань вдоль канала огни сияли так ярко, что их отражение в озере слепило глаза. Сама она достаточно насмотрелась на процветание Баоди и не находила в Сянхэ ничего особенного.
Цайфу немного смущённо обернулась и с улыбкой сказала:
— До того как меня продали в семью Гу, я тоже жила на улице, только в очень маленьком посёлке. Больше всего я любила стоять за дверью и слушать крики уличных разносчиков.
Цзиньчао никогда не слышала от Цайфу рассказов о её детстве и с интересом спросила:
— И что же они продавали?
Цайфу, вспоминая, начала перечислять:
— В первый месяц — картины весеннего быка, маленькие календари, хворост в сахаре, варёные пельмени, живых карпов. Во второй месяц — люйдагунь, цыплят, утят, доучжи, годаньпи… В третий месяц — цветы персика и абрикоса, улиток, нежную цедрелу. В четвёртый — абрикосы, солёную рыбу-горбыля. В пятый — шелковицу, цзунцзы, веера из рогоза, кислый сливовый отвар, жареные бараньи шеи…
Она перечислила всё подряд и, подняв голову, обнаружила, что сяоцзе и Цинпу смотрят на неё. Цайфу немного покраснела:
— В детстве мама не разрешала мне выходить из дома. И я мечтала стать уличным разносчиком, чтобы ходить повсюду и на всё смотреть, поэтому запомнила эти товары очень крепко.
Уличный разносчик? Мечта Цайфу была весьма своеобразной.
Цинпу с любопытством спросила:
— А что это за жареные бараньи шеи, неужели правда шеи овец?
Цайфу тоже не была уверена:
— Я их никогда не пробовала…
Они зашептались между собой, а Тун-мама, глядя на них, улыбалась. Вдруг повозка остановилась — это подошла Сун-мама.
Она отодвинула занавеску и сказала Цзиньчао:
— Двоюродная сяоцзе, подождите немного. Второму гунцзы нужно отдать распоряжения в лавке Лучоучжуан, и через минуту он проводит вас в поместье. Если вы желаете выйти и осмотреться, это тоже можно сделать.
Цзиньчао с улыбкой покачала головой. Человек приехал по делам, а теперь ещё должен сопровождать её в поместье — это и так было для него обременительно. Она ответила Сун-мама:
— Я не тороплюсь, почитаю немного в повозке.
Сун-мама поклонилась и удалилась.
Когда Цзи Яо закончил с делами в Лучоучжуан и повозка доехала до поместья, уже стемнело и начался сильный дождь.
Узнав, что приехала сяоцзе, хозяйка этих земель, вместе с гунцзы из семьи Цзи, управляющий Чжао поспешил навстречу со своими людьми. Все они были в бамбуковых шляпах и соломенных накидках, но за те несколько шагов от ворот усадьбы до дома Цзиньчао успела промокнуть насквозь. Только оказавшись под навесом, Цинпу сложила зонт.
Цзиньчао оглядела поместье: это был сыхэюань с крытыми галереями по периметру, соединёнными переходами, но без чуйхуамэнь. Двор был очень просторным, в нём росло много деревьев гинкго. Над Цзи Яо зонт держал слуга, но его халат-чжидо из тонкой ткани тоже промок, а волосы на лбу спутались.
Управляющий Чжао, немолодой полноватый мужчина с маленькими глазками и усами ниточкой, расплылся в улыбке:
— Приезд старшей сяоцзе застал меня врасплох. Пройдите сначала со вторым гунцзы в боковые комнаты, чтобы переодеться и умыться. В Сянхэ сейчас погода такая — дождь начинается в один миг, будто лицо меняют.
Вид у них и правда был плачевный. Цзиньчао сказала Цзи Яо:
— Прошу прощения за беспокойство, второй двоюродный брат.
Цзи Яо покачал головой и мягко ответил:
— Ничего страшного. — Он опустил голову, выжимая воду из рукавов.
Цзиньчао ушла в боковую комнату. Управляющий Чжао заранее велел согреть воды, и, к счастью, у них была сменная одежда. Цзиньчао надела платье из светло-голубого гладкого шёлка, на рукавах которого были вышиты несколько белых лотосов, и юбку цвета лунного белого с прошивкой. Находясь в трауре, она должна была одеваться очень просто.
Управляющий Чжао прислал им имбирный отвар, чтобы прогнать холод, и тарелку свежих лепёшек из кукурузы.
Когда она закончила приводить себя в порядок, совсем стемнело. Ливень барабанил по оконным рамам, а за окном расстилалась непроглядная тьма.
Управляющий Чжао уже ждал её, подготовив книги учёта урожая за последние годы. Он начал рассказывать о делах:
— Триста тридцать семь му земли… Двести восемьдесят му отданы в аренду крестьянам из Линби. Каждый год собираем пшеницу и юйшушу, аренда — пятьдесят процентов. В плохие годы выходит лишь двести даней, в хорошие — до четырёхсот… В саду засохло десятка два плодовых деревьев, на это придётся потратить несколько десятков лянов серебра, живём в большой нужде. Потому и решился написать старшей сяоцзе.
Он долго продолжал в том же духе, жалуясь на бедность. Цзиньчао слушала, нахмурившись — она приехала вовсе не за этим. Она велела Чжао идти готовить ужин для Цзи Яо, а себе, так как она соблюдала траур, попросила лишь чашку каши. Управляющий Чжао удалился.
Тун-мама была выбрана Цзи-ши именно из поместья и хорошо разбиралась в сельских делах. Цзиньчао спросила её, что она думает об этом месте.
Только тогда Тун-мама сказала Цзиньчао:
— Я знаю этого Чжао. Его старшая сестра когда-то была кормилицей госпожи. Госпожа помнила доброту кормилицы и всегда о нём заботилась. У нас в Сянхэ три поместья, и сначала он управлял самым лучшим из них, но оно год за годом приносило убытки. Госпожа видела, что дело плохо, но ничего не сказала, просто поменяла его местами с управляющим из Линби, так он и оказался здесь…
— Раньше я служила в другом поместье и слышала от тамошнего управляющего, что он присваивал деньги поместья, и не раз. Госпожа узнала об этом, но не стала его ругать — не хотела, чтобы пошли дурные слухи. Просто урезала ему плату вдвое… То, что он сегодня говорил сяоцзе, скорее всего, из-за того, что его заработок в два раза меньше, чем у других управляющих, и он чувствует себя обделённым.
Цзиньчао немного подумала и решила: когда дождь прекратится, она завтра же отправится в Линби. Нужно расспросить крестьян, которые арендуют землю, — их словам веры больше, чем Чжао. Если она чего-то не понимает, всегда можно спросить.
Тем временем у Цзи Яо Чжао подал на стол блюда, явно стараясь выслужиться: там были черепаха, крабы на пару и пара свиных рулек в соусе. Чэн Ши, стоявший подле Цзи Яо, нахмурился, увидев это, и велел унести жирное, оставив лишь несколько лёгких закусок.
Он обратился к Цзи Яо:
— Второй гунцзы, сдается мне, этот Чжао — человек скользкий, и глаза у него так и бегают, наверняка на уме хитрости. Он пошёл говорить с двоюродной сяоцзе, может, и нам стоит послушать, чтобы он её не одурачил…
Цзи Яо, только что переодевшийся, подпер голову рукой, погружённый в раздумья. Фитиль в светильнике громко щёлкнул. Он медленно произнёс:
— Я лишь сопровождаю её. Я не стану вмешиваться в то, как она решает дела. — Он и вовсе предпочёл бы не появляться перед лицом Гу Цзиньчао.
Чэн Ши замялся:
— Но за вами следует Сун-мама. Если она вернётся и расскажет всё лаофужэнь…
Взгляд Цзи Яо внезапно стал ледяным. Помолчав, он наконец бросил:
— Пусть рассказывает. Хотел бы я посмотреть, что тогда предпримет бабушка.
Гу Цзиньчао, разумеется, не интересовалась делами Цзи Яо. На следующее утро дождь стих, и она велела подавать повозку, сказав, что хочет проехаться до волости Линби. Чжао решил, что она просто засиделась в четырёх стенах и хочет подышать воздухом, поэтому отправил одну старуху провожать их. Пока они ехали, крестьяне при виде её повозки торопливо уступали дорогу. Цзиньчао не хотела выставлять себя напоказ, но в итоге ей пришлось сойти и велеть той старухе ждать у дороги. Дальше они пошли пешком.
Как раз в это время они увидели крестьянку, собиравшую юйшушу в поле. Тун-мама окликнула её.
Женщина, заметив их богатую одежду, бросилась наутёк. Цинпу хотела было догнать её, но Цзиньчао остановила её и намеренно громко произнесла:
— Эх… Управляющий Чжао говорит, что пятидесяти процентов аренды не хватает на нужды, а мне кажется, что это слишком много. Я подумывала снизить плату, но не знаю, будет ли это уместно…
Шаги крестьянки замедлились. Цзиньчао добавила:
— Ну да ладно. Раз управляющий Чжао говорит, что собираем мало, значит, надо поднять ещё выше!
Только услышав это, женщина в испуге обернулась. Поколебавшись, она направилась к ним, но остановилась поодаль и тихо спросила:
— Вы управляющий от хозяина?..
- Ни капля воды не просочится (滴水不漏, dī shuǐ bù lòu) — идиома, означающая предельную осторожность, скрытность или безупречность в делах. ↩︎
- Я не убивал Божэня, но Божэнь погиб из-за меня (我不杀伯仁，伯仁却因我而死, wǒ bù shā Bórén, Bórén què yīn wǒ ér sǐ) — фраза, означающая косвенную вину за неприятности, возникшие у другого человека без злого умысла со стороны говорящего. События происходят в эпоху Династии Восточная Цзинь (IV век н.э.) и описаны в «Книге Цзинь» (Цзинь Шу). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
