Вскоре после того, как она умерла, во дворе, где она жила прежде, быстро навели порядок.
Управляющий пришёл отчитаться перед Чэнь Сюаньцином:
— Ци-е, все те вещи, которыми обычно пользовалась прежняя фужэнь, я велел вынести и сжечь. Фужэнь велела мне спросить: поскольку усадьба теперь пустует без дела, можно ли отдать её для проживания нескольким момо из её родных мест?
Чэнь Сюаньцин в это время читал книгу.
Услышав слова управляющего, он поднял голову от страниц и долго смотрел в окно.
За окном кружился густой снег, крыши и дороги стали ослепительно белыми. У ворот двора несколько служанок в пухлых ватных халатах расчищали снег. Выражение его лица оставалось совершенно спокойным.
Спустя мгновение он опустил голову и безучастно произнёс:
— Если фужэнь хочет использовать её, пусть берёт.
Управляющий кивнул в знак согласия, немного помедлил и снова спросил:
— При жизни прежняя фужэнь больше всего любила то сливовое дерево. В прошлые годы в это время цветы мэйхуа всегда расцветали пышно, а в этом году творится что-то странное. Будто дерево знает, что человек умер: поначалу завязалось всего несколько бутонов, а теперь и те засохли, ни один не раскрылся…
Он поднял взгляд и бесстрастно спросил:
— И что ты хочешь этим сказать?
Управляющий внезапно осознал, что сболтнул лишнее, и тут же замахнулся, ударив себя по губам:
— Ничтожный виноват! Глупость сморозил! Глупость сморозил!
Кто не знал о том, что происходило между Ци-е и его мачехой? А он заговорил о том, о чём следовало молчать.
Когда управляющий удалился, Чэнь Сюаньцин отложил книгу и позвал мальчика-слугу. Набрасывая на плечи плащ, он велел:
— Сегодня навещу фужэнь, ступай и предупреди её.
Мальчик-слуга убежал исполнять поручение, а Чэнь Сюаньцин переступил порог кабинета.
Стоявший подле Чэнь И, не проронив ни слова, последовал за ним, раскрыл зонт над головой Чэнь Сюаньцина, и они вошли в пелену снегопада.
Чэнь Сюаньцин заметил, что на висках Чэнь И прибавилось седины. Он тоже состарился.
Когда-то он держал зонт только над его отцом, а теперь семья Чэнь принадлежит ему. Он занял место отца, заменив его во всём. И сам он больше не был тем прежним Чэнь Сюаньцином. Теперь он стал походить на Чэнь-сань-е.
Чэнь Сюаньцин тихо спросил:
— Чэнь И, сколько лет ты уже подле меня?
— Отвечаю Ци-е: десять лет.
— Десять лет… — Чэнь Сюаньцин вздохнул, глядя на заснеженное небо. — За десять лет ты так и не смог остепениться?
Лицо Чэнь И изменилось, он внезапно рухнул на колени прямо в снег.
— Ци-е, что бы вы ни услышали от других, я…
Чэнь Сюаньцин махнул рукой, давая понять, что объяснения не нужны.
— Я ничего не слушал от других. Просто, Чэнь И, должен ли ты знать, что нынешние времена изменились. — В уголках его губ промелькнула холодная усмешка. — В нынешние времена сердца людей уже не те, что в древности.
— Неужели ты думаешь, я не знаю о твоих делах?
Чэнь И опустил голову и промолчал.
— Не иди за мной, оставайся стоять здесь на коленях. Поговорим, когда я вернусь.
Холодно бросил Чэнь Сюаньцин и в сопровождении стражи зашагал по дороге прочь; кто-то другой тут же подскочил, чтобы держать над ним зонт.
Чэнь И замер на коленях в снегу, не смея пошевелиться.
Когда Чэнь Сюаньцин пришёл к Юй Ваньсюэ, она беседовала с недавно вошедшей в их дом женой Чэнь Сюаньлиня.
Чэнь Сюаньлинь сидел подле супруги, и, увидев вошедшего Чэнь Сюаньцина, поспешно встал:
— Ци-гэ, ты пришёл.
Юй Ваньсюэ была очень рада, она давно не видела мужа. Она велела служанке поскорее принести отвар, который томила весь день, и сама помогла Чэнь Сюаньцину снять верхний плащ.
После ужина Чэнь Сюаньлинь взял Чэнь Сюаньцина за руку:
— Ци-гэ, я слышал… она умерла?
Чэнь Сюаньцин никогда не позволял Чэнь Сюаньлиню называть Гу Цзиньчао матерью. В детстве Чэнь Сюаньлинь, как и все дети, плакал и требовал мать, но Чэнь Сюаньцин мог дать ему всё, что тот желал, кроме неё.
Чэнь Сюаньлинь помнил, как совсем маленьким, года в три или четыре, мать держала его на руках. Тёплые объятия, яркая золотая шпилька… Он хотел потянуться к ней рукой, но его тут же унесли слуги.
Став старше, Чэнь Сюаньлинь часто тайком прокрадывался к тому двору, надеясь хоть мельком увидеть женщину, которая произвела его на свет. Но то ли удача отворачивалась от него, то ли она никогда не выходила — он видел лишь щёлку приоткрытой двери.
Однажды он увидел её со спины. Он не был уверен, она ли это, но сердце Чэнь Сюаньлиня бешено заколотилось — он почувствовал, что это была она! Но с тех пор он больше не видел её никогда.
— Да, умерла, — ответил Чэнь Сюаньцин, прихлёбывая чай.
— А что с её вещами? — продолжил расспрашивать Чэнь Сюаньлинь. — Они остались?
— Вещи покойников приносят несчастье, я велел их сжечь, — тон Чэнь Сюаньцина оставался всё таким же бесстрастным.
Чэнь Сюаньлинь был глубоко разочарован. Он отрешённо хмыкнул и уставился на горящую свечу, глядя в никуда.
Его родная мать умерла.
Ему следовало бы носить траур, но он не смел. Ведь слуги говорили, что прежняя лаофужэнь лично выгнала ту женщину в боковой флигель; она не была его матерью и не имела права ею считаться.
Чэнь Сюаньцин больше ничего не сказал. Закончив трапезу, он не остался в гостях — ему нужно было вернуться в зал Нинхуэйтан, чтобы заняться делами.
Метель на дороге была такой сильной, что даже с фонарями ничего не было видно. Вдруг Чэнь Сюаньцин заметил кого-то, стоящего на коленях в крытой галерее. Стража тут же заслонила его, обнажив клинки, и холодно выкрикнула:
— Кто здесь? Подними голову!
Фигура была хрупкой — явно женщина.
Она подняла голову и, увидев мужчину в кольце охраны, поспешно проползла на коленях несколько шагов вперёд:
— Ци-е, я — Шие, служившая при фужэнь… нет, Шие, служившая при прежней фужэнь. Молю вас, отдайте мне тело фужэнь!
Она видела Чэнь Сюаньцина, стоявшего поодаль под защитой стражей. Он взирал на неё свысока. На его холодном лице не дрогнул ни один мускул.
— Тело уже погребено.
— Нет… я ходила туда, могила пуста! — Лицо Шие было залито слезами. — Я знаю, вы ненавидели фужэнь, но она уже мертва. Как бы сильно вы её ни ненавидели, позвольте ей обрести покой в целости! Молю вас!
С этими словами она принялась неистово биться лбом о землю.
Чэнь Сюаньцин равнодушно произнёс:
— Уведите её.
Шие была лишь слабой женщиной и, конечно, не могла тягаться в силе со стражниками — её быстро оттащили. Чэнь Сюаньцин безжалостно зашагал прочь, а Шие только и могла кричать ему в спину:
— Чэнь Ци, знаешь ли ты, как сильно фужэнь тебя ненавидела! Даже если ты не любил её, ты не должен был так глумиться над ней! Ты — холодное и бесчувственное животное! Даже не оставил фужэнь тела для погребения! Она и став призраком не оставит тебя в покое, в следующей жизни тебя обязательно настигнет возмездие…
Ей заткнули рот, и она лишь глухо зарыдала.
Казалось, слова Шие ничуть не задели Чэнь Сюаньцина. Он вошёл в зал Нинхуэйтан.
— Ци-е, Чэнь И уже отправился нести наказание, — подошёл стражник. — Желаете взглянуть?
— Нет, — отрезал Чэнь Сюаньцин. — Можете идти.
Люди быстро покинули комнату. Чэнь Сюаньцин молча сидел в кресле тайши.
Спустя долгое время он отодвинул книги на полке добаогэ и бережно достал небольшой сосуд из светлого фарфора.
Он улыбнулся этому сосуду:
— Ты ненавидишь меня?
— А мне кажется, ты не ненавидишь. Ты даже больше не любишь меня. Ты просто умерла, вот так легко. Тебе больше не нужно ни о чём думать, не нужно ничего терпеть. С чего бы мне отпускать тебя? Позволить тебе мирно спать под землёй? — Его голос внезапно стал резким. — Даже не думай об этом!
Он прижал к себе сосуд и медленно заговорил:
— Ты измучила меня всю жизнь — а я тебе ещё не отплатил. — Его пальцы поглаживали крышку. Прислонившись к сосуду, он закрыл глаза и прошептал: — Даже не думай.
Когда он узнал о смерти Гу Цзиньчао, он не мог в это поверить. Как этот человек мог умереть так просто? Он думал, что она будет жить вечно. Он хотел, чтобы она видела: всё лучшее принадлежит ему, а у неё, Гу Цзиньчао, нет ничего, потому что она этого не достойна. Он хотел мучить её вечно, заставлять её смотреть, как умирает её брат, как её родной сын не признаёт её.
Отчего в нём было столько ненависти, он и сам уже позабыл.
Возможно, он ненавидел не Гу Цзиньчао, а самого себя. Чем сильнее любил, тем больше ненавидел себя за то, что сердце его порой не выносит страданий этого человека, за то, что забрал её из бокового флигеля и обеспечил ей достойный уход.
Чэнь Сюаньцин аккуратно поставил сосуд на столик. Свет свечи постепенно тускнел, и ему почудилось, будто он видит себя юношей, преисполненным чистоты, благородства и спокойствия.
Он увидел, как Гу Цзиньчао разговаривает с одной поцзы. Она спросила: «Весь сад усажен красной мэйхуа, почему же здесь растёт зимнецвет? Красные цветы такие яркие и оживлённые, может, срубить это дерево и посадить красную мэйхуа?»
Старуха улыбнулась: «Фужэнь, вы не знаете, этот зимнецвет много лет назад шао-е посадил собственноручно. Сань-е очень дорожит им и никогда не позволял трогать».
— О… — выражение её лица внезапно стало смущённым, щёки слегка покраснели, и она пробормотала: — Раз это он посадил, тогда пусть остаётся.
Он наблюдал за этим со стороны, не проронив ни слова, а затем развернулся и ушёл.
Позже он действительно видел, как она заботилась об этом дереве, часто рыхлила землю и поливала его.
А когда он забрал её из бокового флигеля, то поселил именно в этой комнате. Она часто замирала, глядя на этот зимнецвет, но больше никогда не смотрела на него самого тем прежним взглядом.
Чэнь Сюаньцин лежал в кресле тайши, прикрыв глаза и храня молчание. В кабинете было слишком тихо. Эта тишина заставляла его чувствовать одиночество.
К счастью, её прах всё ещё здесь. Она не может быть погребена в земле и никогда не обретёт нового рождения. Это хорошо. Когда он умрёт, он схватит её душу и вместе с ней отправится в круг перерождений.
С этой мыслью он, окончательно изнурённый, погрузился в сон.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
