Когда потрясение достигает предела, оно перестаёт ощущаться как потрясение.
Шэнь Чжишу застывшими руками взял доклад, открыл его, и его взгляд, пробежавшись по строкам, замер на месте.
Хотя он и догадывался о многом, но не ожидал, что императорский указ будет настолько лаконичным.
Так называемая реформа заключалась в одном: лишить внешний двор права предварительно обсуждать кандидатуру императрицы. Отныне избрание императрицы и принятие наложниц во внутренний дворец становилось единоличным решением самого императора.
Сначала он на мгновение усомнился, но, закрыв доклад, подумал, что реформа такого рода и должна быть именно такой — простой и окончательной.
Неважно, будет ли кто-то избран или нет, неважно, кто будет избран, неважно, по какому ритуалу это произойдёт, — отныне никто при дворе, от высших сановников до низших чинов, не сможет подавать советы по этому поводу, не говоря уже о том, чтобы сановники Секретариата осмелились подавать прошения.
Ради Мэн Тинхуэй?
Взгляд Шэнь Чжишу стал тяжёлым.
Боюсь, дело не только в Мэн Тинхуэй.
На этот раз император действительно вознамерился издать указ, чтобы утвердить свою власть и ясно дать понять всем этим старым сановникам: неважно, как велики были их заслуги в прошлом и как высок их ранг, неважно, каковы традиции предков и каковы законы двора, — отныне никто, кем бы он ни был, не посмеет даже пытаться влиять на решения императора!
В былые времена такое было бы невозможно. Почему весь двор, и гражданские, и военные, так пристально следил за делами в покоях императора? Да потому, что им было необходимо, чтобы у императора появился наследник, который продолжил бы великую линию правления. Если положение наследника престола было прочным, в Поднебесной было меньше смут. Разве случай с правителем Хэ в прошлом не был тому живым примером? Если бы избрание императрицы и наложниц полностью зависело от воли самого императора, кто из этих так называемых преданных и верных подданных мог бы с этим смириться?
Но сейчас ситуация была совершенно иной.
После отставки Сюй Тина пост правого канцлера оставался вакантным. Кто из двух канцлеров, советников Палаты по делам правления, министров шести ведомств, высокопоставленных чиновников Цензората и Палаты советников не зарился на это место? Гу Цинь был доведён до крайности обвинениями надзорных ведомств, а император до сих пор не высказал своего мнения, отчего сановники пребывали в полном неведении о том, чем всё закончится. Если и Гу Цинь будет отправлен в отставку, Палата по делам правления останется, можно сказать, без главы! Такая прекрасная возможность — как тут было не всколыхнуться честолюбивым сановникам?
В такой момент лучшей ставкой была ставка на волю императора, а лучшим залогом — его благосклонность.
Как только этот указ о реформе порядка избрания императрицы будет издан, хоть никто при дворе и не бросится тут же выражать своё согласие, но, по крайней мере, ни один из тех, кто метит на пост канцлера, не осмелится в такой момент открыто выступить с порицанием.
Всё, чего сейчас не хватало императору, — это человека, который первым подаст доклад в поддержку его воли.
И этот доклад, брошенный ему с императорского стола, уже был составлен. Ему оставалось лишь вписать своё имя и подать его в нужный час.
Шэнь Чжишу размышлял, и лицо его становилось всё суровее.
Шэнь Чжили навлекла на себя такую беду, а император, основываясь лишь на одном докладе Ди Няня, не стал её преследовать, да ещё и пожаловал ему, Шэнь Чжишу, пост транспортного управляющего в Чаоане. Как он мог не отплатить за милость государя?
Расчёт императора был ясен как день. Он, Шэнь Чжишу, находится далеко в пограничном округе, и бури в столичной Палате по делам правления его не заденут. Стоит ему в нужный момент возглавить подачу доклада и поддержать указ о реформе, как те сановники, что жаждут лестью добиться высокого поста, но опасаются действовать первыми, непременно сплотятся и последуют его примеру, выражая своё согласие. Что такое порядок избрания императрицы по сравнению с постом канцлера, который почти у них в руках? Стоит лишь завоевать благосклонность государя сейчас, и разве в будущем, достигнув вершин власти и влияния, они не смогут снова подавать прошения об избрании императрицы?
Думая об этом, он горько усмехнулся про себя.
Он и сам прекрасно разбирался в этих придворных играх. Если в нужный момент никто не сделает первый шаг, боюсь, никто и не осмелится первым поддержать императорский указ, опасаясь обвинений в том, что он, пользуясь случаем, подлизывается к власти в погоне за постом канцлера. А там, неровен час, снова начнётся резня — ты с ножом, я с мечом, — и разразится новая волна междоусобных распрей и фракционной борьбы.
Но его это не касалось. Он был молод и только что получил назначение на пост транспортного управляющего в Чаоане. Мог ли он мечтать о кресле канцлера? Кто осмелится обвинить его из-за одного этого доклада? А глаза у придворных сановников были намётанные, они, конечно, поймут, что император намеренно расчищает путь для тех, кто внизу, и лишь смотрит, у кого хватит смелости сделать шаг.
Надолго воцарилась тишина. За окнами зала уже смеркалось.
Шэнь Чжишу пошевелил затёкшей рукой, с почтением убрал доклад и, склонив голову, произнёс:
— Слуга ваш понял.
Как бы то ни было, после такого хода императора при дворе, боюсь, в ближайшие три-пять лет никто не осмелится по своей инициативе поднимать вопрос об избрании императрицы.
Вот только… неужели император и впрямь хочет избрать Мэн Тинхуэй императрицей? Это было бы слишком немыслимо.
Он подумал об этом и снова слегка нахмурился.
Внезапно он не смог понять, почему император поручил подать этот доклад именно ему. Учитывая преданность и чувства Мэн Тинхуэй к императору, она бы без страха и колебаний не то что возглавила подачу прошения, но и сама бы предложила эту реформу, если бы он попросил. Почему император не воспользовался её рукой?
Неужели он боялся, что на неё снова обрушится волна клеветы, и хотел её защитить?
Поразмыслив, Шэнь Чжишу наконец поднял брови и посмотрел на трон.
Ин Гуа не сводил с него взгляда. Услышав его согласие, он лишь коротко напутствовал:
— Если возникнут какие-либо трудности с делом Лэянь и Ди Няня, немедленно докладывай мне. Уже поздно, возвращайся в свою резиденцию.
Шэнь Чжишу ещё раз поблагодарил его и, сложив руки, покинул зал.
Двери медленно закрылись. Тёмно-синий небесный свод над головой уже был подёрнут пепельной дымкой, редкие звёзды тускло мерцали в вышине.
Далёкий Цинчжоу в округе Чаоань, столичная резиденция семьи Шэнь, этот доклад в рукаве — ничто не давало ему покоя и облегчения.
Перед уходом он ещё раз обернулся и взглянул на высокую табличку с названием Зала Мудрых Размышлений. Его ясные брови тоже окрасились в серый цвет вечерних сумерек.
Ему и то было не по себе. Но если представить, с какими делами, требующими решения, императору приходилось сталкиваться день и ночь, они были в тысячи раз труднее и сложнее.
Молодой евнух с дворцовым фонарём подошёл к залу, чтобы пригласить императора на ужин. Он несколько раз постучал, но, не услышав ответа, лишь опустил голову, вздохнул и удалился.
Ин Гуа всё ещё сидел за столом. Его пальцы легко скользили по нескольким докладам, а лицо было серьёзным.
Большинство из них были от Гу Циня с признанием вины, к ним прилагались два доклада от Мэн Тинхуэй, снимавшие с него обвинения, а также несколько докладов последних дней, в которых двор теперь ополчился на инспектирующего цензора Цяо Бо.
Он долго сидел в раздумьях, затем закрыл глаза. Когда он, оперевшись руками о стол, собрался встать, рукав его халата смахнул на пол другой доклад, лежавший на краю. Бросив на него взгляд, он увидел, что это был доклад Ди Няня, и его движения замедлились.
В голове снова пронеслись те два слова из уличной молвы: красавица и герой.
В уголках его губ появилась лёгкая улыбка, но в этой улыбке сквозила тень отстранённой тоски.
Не то чтобы он не завидовал.
Он тоже хотел бы, проявив всю свою несгибаемую натуру и глубокие чувства, широким жестом заключить любимую в объятия и показать всему миру: пока он рядом, никто не посмеет обидеть его женщину.
Но он не мог быть таким героем, а его женщина не была обычной красавицей.
Сколько душевных сил отняла у неё эта суматоха с избранием императрицы, сколько кошмаров она пережила! Он не мог смотреть, как она доводит себя до такого состояния ради него. В конце концов, речь всего лишь о титуле императрицы. Неужели он не мог решить это сам? В этот раз она устроила такой переполох в Палате по делам правления. А что, если будет следующий раз? Что она тогда станет делать?
Поэтому он решил одним ударом пресечь все эти возможности и избавить её от мучительных раздумий.
Причина, по которой он поручил Шэнь Чжишу возглавить поддержку его воли, была проста: он боялся, что она сама первой выступит против этого указа. Она и на этот раз всячески избегала встречи с ним. Если бы она услышала, что он издал указ о реформе порядка избрания императрицы, неизвестно, как бы она стала корить и винить себя. Разве она позволила бы ему вот так, ни с того ни с сего, порочить своё доброе имя?
Шэнь Чжишу видел её чувства к нему, но не понимал её сердца.
А её сердце, боюсь, во всей Поднебесной понимал лишь он один.
Они с ней не были красавицей и героем, но они так подходили друг другу, что никакие красавицы и герои не могли сравниться с их парой.
Он поднял с пола доклад и, подумав о скорой свадьбе Шэнь Чжили и Ди Няня, просветлел лицом.
С восшествия на престол нового императора при дворе ещё не было такого радостного события, как брачный союз между гражданским чиновником и военным. Нельзя было отнестись к свадьбе представителей двух таких знатных фамилий без должного внимания.
И не было бы ничего предосудительного в том, чтобы он, Сын Неба, лично явился поздравить их.
Она могла избегать его, но не могла отказаться от свадебного торжества Шэнь Чжили и Ди Няня.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
