В этот самый момент в небесах сверкнула молния, снизошла густая мощь Небесного Дао, озарив фигуру Ли Чаншоу, прячущегося в толпе мастеров своей стороны.
Ли Чаншоу с улыбкой произнес:
— Почитание святых должно быть в сердце, а не на языке.
Дицзан хмыкнул:
— Неужели в глазах Шуйшэня только Тайцин-шибо является святым? Почему бы нам обоим не принести клятву?
Яма была вырыта, и, как и ожидалось, кое-кто в нее прыгнул.
В этот миг бессмертные на поле боя еще не осознавали, что Ли Чаншоу уже сбил их с ритма.
Ли Чаншоу намеренно сделал еще шаг назад:
— Слова дао-сюн Дицзана — это попытка судить по скрытым помыслам1. Смею спросить тебя, дао-сюн Дицзан, осмелишься ли ты поклясться, что не питаешь ни капли неуважения к трем господам святым нашего учения Дао?
Дицзан слегка прищурился. Восседая на спине Дитина, он медленно двинулся вперед, исполненный воодушевления, его глаза сияли божественным светом. Он громко произнес:
— Шуйшэнь испугался, наверняка в его сердце таится неладное.
— Раз так, мой наставник признает тебя виновным в неуважении к святым, и как ты тогда оправдаешься?
— Наставник милосерден, он не станет бить или убивать тебя, а лишь заточит под горой Линшань. Тысяча лет для бессмертного, обретшего долголетие — всего лишь мгновение. Ты юлишь и уклоняешься, в глубине души ты не покорен, не послушен и не выказываешь почтения моему наставнику.
— Мне стоит посоветовать наставнику заточить тебя еще на тысячу лет дольше!
Ли Чаншоу нахмурился, казалось, он расстрелял все патроны.
Стоявший рядом Чжао Гунмин взглядом спросил, не пора ли начинать действовать, но Ли Чаншоу лишь едва заметно повел уголком губ.
Если и вступать в магическую схватку, то лишь при условии, что их сторона будет права, не окажется в проигрыше, а три господина святых учения Дао смогут вмешаться по веской причине.
Ли Чаншоу тихо рассмеялся и вздохнул:
— Я-то думал, что дао-сюн Дицзан перед строем произнесет исполненную мудрости речь, но не ожидал, что все сведется к этому.
Дицзан слегка нахмурился. В глазах нескольких старых даосов, стоявших у подножия дхарма-каи святого Сифан Чжуньти, промелькнул блеск.
Ли Чаншоу взглянул на стоящую рядом Юньсяо-сяньцзы, успокаивая ее своим взором, и сделал два шага навстречу Дицзану, встав перед Хуанлун-чжэньжэнем.
— Помнишь ли ты, дао-сюн Дицзан, как мы с тобой во время противостояния небесным демонам из внешних миров весело пили вино и вели беседы обо всем на свете, и в сердцах наших была великая радость?
Дицзан, стиснув зубы, выругался:
— Шуйшэнь, твое умение нести чепуху поистине вызывает восхищение! Когда это Пин-дао пил с тобой вино и веселился?!
— Не беда, не беда, я знаю, что ты, дао-сюн, стыдлив, — улыбнулся Ли Чаншоу. — В тот день я уже говорил, что иероглиф «почтение» можно толковать не одним способом.
— Когда это ты такое говорил?
— Дао-сюн Дицзан забыл? Это неважно, я просто повторю еще раз.
Ли Чаншоу слегка улыбнулся и обвел взглядом многочисленных учеников святых. Над его головой появилась Башня Сюаньхуан, а перед ним и за спиной засиял свет узора Тайцзи.
Он заговорил громко, постепенно ускоряя темп речи:
— Все живые существа почитают святых, ведь святые обладают великими божественными силами и глубочайшим пониманием Дао, являясь сильнейшими в мире. Это почитание проистекает из страха.
— Но неужели мы, ученики и свита святых, тоже почитаем их из страха?
— Нет, это совсем иное.
— Мы, ученики учения Дао, почитаем святых за их возвышенную добродетель и заботу о Трех Мирах, за их отрешенность от мирского и свободу, за их глубокий путь Дао, являющийся вершиной для всех живых созданий.
— Хунцзюнь Шицзу определил истоки всех путей, а каждый из наставников-святых передал нам свои познания в Дао, на самом деле обучая нас тому, как быть живым существом.
— Мое почтение к двум ши-шу западного учения зиждется на уважении к их постижению Дао и к ним самим. Как же вы можете говорить, что я не выказываю почтения?
— Я лишь имею некоторые незрелые суждения касательно отдельных вопросов.
Один старый даос гневно выкрикнул:
— Ли Чангэн, ты ведешь себя так необузданно, что смеешь рассуждать о качествах моего наставника!
Ли Чаншоу повернул к нему голову; в нем чувствовалось невыразимое величие, а свет священных сокровищ стал еще ярче.
Он развернулся и тоже громогласно выкрикнул, обличая:
— Это ты дерзок! Как ты смеешь использовать добродетель святого как копье, чтобы ранить других, и как щит, чтобы прикрываться им!
— Есть ли в твоих глазах Чжуньти-шишу? Есть ли в них твой собственный святой?
— Мой наставник говорил, что в древности два святых западного учения принесли Великие обеты. Небесное Дао изначально беспристрастно, но оно было тронуто их Великими обетами и ниспослало великую добродетель-гун-дэ, позволив им стать святыми.
— Какое благородство, какие чувства!
— Но что же вы?!
— Вы, ученики святых западного учения, обманываете верхи и угнетаете низы, творите зло и беззастенчиво порочите доброе имя двух ши-шу!
— Завидев сокровище, вы отбираете его хитростью или силой; встретив талантливого человека, говорите, что он связан с вами судьбой; вы строите козни против клана демонов и тайно взращиваете великих демонов, отягощенных кармой с древних времен; ради материалов для артефактов вы не гнушаетесь никакими средствами и нападаете на морские ока, охраняемые кланом драконов, обрекая живых существ четырех морей на страдания!
Какой-то старый даос выругался:
— Чепуха! Шуйшэнь, не смей клеветать и брызгать ядом!
— Пусть все подтвердит Небесное Дао, — Ли Чаншоу сделал приглашающий жест рукой. — Если вы утверждаете, что всё это совершили не вы, ученики западных святых, прошу, принесите клятву Великим Дао!
— Если Господин Небесное Дао подтвердит, что вы этого не делали, я сегодня же паду перед вами на колени и признаю свою вину!
Дицзан холодно усмехнулся:
— Неужели у Шуйшэня, кроме клятв Великим Дао, не осталось других приемов?
— Пин-дао это известно, — Чжао Гунмин погладил бороду и рассмеялся. — Это называется: один мастерский прием кормит под всем небом2.
— Если дао-ю Дицзан не согласен, он вполне может придумать, как его разрушить.
— Лао-гэ, ты ошибаешься, — с улыбкой сказал Ли Чаншоу. — У меня нет никаких приемов, лишь безграничное доверие к Небесному Дао и глубочайшее почтение к нему.
— Небесное Дао в высшей степени справедливо и беспристрастно, оно печется лишь о стабильности Неба и Земли.
— Поэтому, когда Господин Небесное Дао говорит, что задолжал мне порцию добродетели-гун-дэ, я ни на миг не сомневаюсь.
— Я верю в Небесное Дао.
Несколько бессмертных учения Дао разом склонили головы набок, и над их лбами словно повисли знаки вопроса.
Кун Сюань в недоумении спросил:
— Неужели Небесное Дао может быть должно добродетель-гун-дэ живому существу?
— Нельзя сказать «должно», — улыбнулся Ли Чаншоу. — Всего лишь отсрочило.
Стоило ему договорить, как в вышине раздались раскаты грома. Серое облако размером с ладонь сгустилось над головой Ли Чаншоу, и вниз ударила молния Пурпурного Неба толщиной с человеческий волос.
Ни узор Тайцзи, ни Башня Сюаньхуан не стали препятствовать, позволив этой крошечной вспышке поразить лоб Ли Чаншоу, отчего всё его тело задрожало.
Дно Моря Крови вновь погрузилось в безмолвие.
- 诛心 (zhūxīn) — судить не по делам, а по тайным намерениям; бить в самое сердце. ↩︎
- 一招鲜，吃遍天 (yīzhāoxiān, chībiàntiān) — один мастерский прием кормит под всем небом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
