Ночь уже сгустилась, луна высоко висела в небе. Госпожа Е всё ещё была дома, когда снаружи у главных ворот послышался шум автомобиля. Она поспешно вышла и услышала, как со скрипом распахнулась калитка. Е Пинцзюнь уже вошла во двор и закрывала ворота. Госпожа Е торопливо спросила:
— Что сказали господин и госпожа Ли? Как Сюэтин? Его брат днём приходил и говорил, что Сюэтин хотел обратиться за помощью к какому-то господину Моу… Ох, Пинцзюнь, я вся извелась от тревоги. Скажи мне хоть что-нибудь.
Е Пинцзюнь не ответила ни слова и прямо прошла во внутреннюю комнату. Госпожа Е тревожно последовала за ней, сердце её пылало беспокойством. Она увидела, как Пинцзюнь открыла ящик письменного стола и стала что-то искать. Долго не находя нужного, она подняла голову и спросила:
— Мама, где моя красная бархатная лента для волос?
Услышав это, госпожа Е немного рассердилась:
— Дитя, как ты не понимаешь, что сейчас важнее? Я спрашиваю о Сюэтине, а ты ищешь ленту для волос. Среди ночи ты ещё собираешься заплетаться?!
Пинцзюнь, видя гнев матери, больше ничего не сказала, лишь опустила голову и продолжила поиски. Госпожа Е ясно видела маленький моток красной бархатной ленты в самом углу ящика, но Пинцзюнь будто не замечала его, и тогда она сказала:
— Да вот же она, прямо у твоей руки. Как ты её не видишь?
Только тогда Пинцзюнь нашла ленту. Она встала у стола, распустила волосы и стала тщательно их расчёсывать. Как бы госпожа Е ни расспрашивала о Цзян Сюэтине, та не отвечала, лишь взяла красную ленту, отделила прядь чёрных волос и терпеливо стала обматывать её, виток за витком. Гнев госпожи Е усилился:
— Пин-эр, скажи наконец, сможет ли Сюэтин благополучно вернуться или нет? Дай мне ответ!
Едва она договорила, как Е Пинцзюнь схватила лежавшие рядом ножницы и с сухим «чик» отрезала прядь волос, перевязанную красной лентой. Этот поступок потряс госпожу Е; она в изумлении воскликнула:
— Пин-эр, что ты делаешь?!
Она бросилась вперёд, вырвала ножницы из рук дочери и поспешно убрала их.
Е Пинцзюнь больше не двигалась. Она лишь сжимала в руке отрезанную прядь волос и молча улыбалась. Улыбка застыла в уголках её губ, обнажая бессильную пустоту. Она подняла взгляд к окну, в её зрачках разливался бескрайний, опустошённый свет. Тихо она сказала:
— Мама, Сюэтин вернётся живым и невредимым.
С этими словами горячие слёзы упали из её глаз на чёрную прядь в ладони, медленно впитываясь между тёмных волосков. Видя её такой, госпожа Е дрожащим голосом спросила:
— Пин-эр, что же всё-таки произошло?
Она лишь покачала головой.
Серебряный лунный свет заливал весь маленький дворик. Вдали и вблизи всё было тихо; лишь когда поднимался ветер, он шевелил листья белых хост у стены и большую софору во дворе, её изумрудная листва мягко, прерывисто шелестела, словно человеческие шаги.
Она вспомнила детство, когда ей было всего семь или восемь лет. Он жил в её доме. Днём она сидела под софорой с иголкой и ниткой, нанизывая маленькие бусины, собранные повсюду, мечтая сделать себе ожерелье. Он на цыпочках подкрадывался сзади и вдруг закрывал ей глаза ладонями. Она тут же звала:
— Сюэтин.
Он смеялся и отпускал руки, вытаскивая из кармана какую-нибудь вещицу, например. маленькую плетёную клетку для сверчка. Он поднимал её, и они вдвоём склонялись, прислушиваясь к непрерывному стрекоту внутри. Они смотрели друг на друга и радостно улыбались. Он говорил:
— Пинцзюнь, пойдём на луг, поймаем ещё одного, тогда можно будет посмотреть, как дерутся два сверчка.
Она хлопала в ладоши от восторга, и они, держась за руки, выбегали со двора. Летнее солнце было таким прекрасным, что бусины под софорой сверкали ослепительно. Цзян Сюэтин водил её повсюду проказничать, а она лишь следовала за ним в играх, давно забыв о нанизывании бус.
Сжимая в ладони отрезанную прядь волос и глядя на залитый лунным светом маленький двор, она чувствовала, будто сердце вот-вот расколется надвое, ведь боль была невыносимой.
Она думала, что Цзян Сюэтин, должно быть, ненавидит её, ненавидит за жестокость и бессердечие. Но три года — она сможет вынести эти три года. Когда-нибудь непременно настанет день, когда у неё появится возможность сказать ему всё лично, сказать, что она сделала это ради него. И тогда он обязательно её простит.
Он поймёт.
Так она убеждала себя в глубине души.
Не успела оглянуться, как наступила осень. Северные территории, занятые войсками семьи Сяо, по неизвестной причине внезапно погрузились в хаос: были полностью введены блокада и запреты, даже транспортные линии оказались под жёстким контролем. Чу Вэньфу, занимавший тогда пост председателя Администрации центрального правительства, заявил, что это редкая возможность, и немедленно усилил войска на западном фронте, начав одну атаку за другой. Обстановка на фронтах резко накалилась. Юй Чжунцюань распорядился, чтобы два старейших военачальника юйской армии — Гу Иган и Чжан Сяосянь — с двух сторон поддерживали и направляли Юй Чансюаня. Хотя сам Юй Чансюань ещё не вступал в бой лично, в стратегических вопросах передовой он разбирался превосходно.
В этот вечер Юй Чансюань возвращался из Военного ведомства на автомобиле. Гу Жуйтун заметил, что лицо Юй Чансюаня было мрачнее тучи: тот всё время машинально открывал и закрывал кобуру на поясе. Салон наполнялся сухими металлическими щелчками пряжек. Спустя некоторое время он тихо сказал:
— Когда отец сверху руководит, а дядя Гу и дядя Чжан по бокам приглядывают, кто я такой? Золотая кукла, выставленная для украшения?
Гу Жуйтун вздрогнул, понимая скрытое недовольство в его словах. Поскольку речь шла о родном отце, он не осмелился сказать лишнего и лишь ответил:
— Главнокомандующий — отец У-шаое. Всё, что он делает, наверняка ради вашего блага.
Юй Чансюань усмехнулся и кожаным сапогом пнул откидное сиденье:
— Отец хочет сделать из меня Чжао Куо1, мастера бумажных стратегий. Что тут ещё скажешь!
Гу Жуйтун замолчал. В этот момент сидевший впереди заместитель У Цзосяо спросил:
— У-шаое, впереди развилка. Сегодня едем в резиденцию или в Фэнтай? Куда поворачивать?
Зрачки Юй Чансюаня слегка сузились, пока он смотрел на осенний пейзаж за окном:
— В резиденцию.
Машина свернула направо. Проехав немного, Юй Чансюань долго молчал, всё так же глядя наружу, а затем вдруг сказал:
— Разворачивайся. Едем в Фэнтай.
Автомобиль развернулся и направился в Фэнтай. Стоило въехать на территорию усадьбы, как взору открылись сплошные алые листья. Ранняя осень принесла прохладную свежесть; земля была устлана хрустящим ковром опавшей листвы, которую слуги аккуратно подметали. Юй Чансюань вошёл в приёмный зал и услышал весёлый голос служанки Цюло:
— У-шаое вернулся.
Цюло руководила уборкой зала. Увидев Юй Чансюаня, она с улыбкой подошла ближе и протянула руку, чтобы взять его фуражку. Неожиданно он чуть наклонил голову, уклоняясь от её руки, сам снял фуражку и передал её стоявшему позади Гу Жуйтуну. Цюло опешила, в глазах мелькнула тень, но она тут же снова улыбнулась:
— Сегодня днём приходила старая госпожа. Если бы У-шаое вернулся чуть раньше, вы могли бы с ней столкнуться.
Юй Чансюань молча поднял взгляд на верхний этаж и, ничего не сказав, пошёл наверх. Ковёр в коридоре был мягок, словно хлопок. Он шёл медленно, пока не дошёл до комнаты в конце коридора, постучал несколько раз — ответа не последовало. Он опустил руку и просто толкнул дверь.
В спальне было тихо. Жалюзи были раскрыты, впуская прохладный ветер и яркие краски заката. Шторы с облачными узорами спадали до ковра, золотыми нитями на них были вышиты узлы счастья; они тихо колыхались от ветра. На палисандровой кровати лежали мягкие парчовые одеяла, с наволочек с вышитыми парными утками свисали кисточки.
Он сделал несколько тихих шагов вперёд и увидел на ковре неколько прозрачных жемчужин. Он наклонился и поднял их одну за другой. Пройдя ещё несколько шагов, он увидел её: она сидела на ковре у кровати с иглой и ниткой, с предельной сосредоточенностью нанизывая жемчуг. Голова её была слегка склонена; тонкие короткие пряди у висков касались щёк и едва заметно колыхались. Это движение было похоже на лёгкое перышко, нежно щекочущее его сердце.
В бледно-золотом свете заката она слегка подняла голову; в её взгляде сияло ясное, спокойное отражение света. Тонкими, мягкими, белыми пальцами она осторожно подтянула нить, и прозрачная, как кристалл, жемчужина скользнула вниз и соединилась с только что собранной ниткой, издав негромкий, чистый звук столкновения.
Он подошёл к ней, наклонился и пальцем аккуратно заправил прядь у виска ей за ухо, тихо сказав:
— Здесь волосы будто короче, чем сзади.
Е Пинцзюнь продолжала сосредоточенно нанизывать жемчуг, даже не подняв глаз, лишь мягко откликнувшись приглушённым звуком.
Он всё ещё держал в ладони несколько жемчужин.
— Я слышал, днём приходила твоя мама.
- Чжао Куо — реальный генерал эпохи Сражающихся царств (III в. до н. э.), чьё имя в Китае стало символом катастрофической самоуверенности. Он был сыном прославленного полководца и с детства блестяще разбирался в военной теории. Он мог переспорить любого в обсуждении тактики и стратегии, из-за чего все считали его гением. Однако его отец предупреждал: «Война — это вопрос жизни и смерти, а Куо рассуждает о ней так легко, будто играет в шахматы. Если его назначат командующим, он погубит армию». Так и случилось. В решающей битве при Чанпине он заменил опытного генерала, применил свои «книжные» знания, попал в ловушку и был убит. В результате его ошибки армия царства Чжао (400 тысяч человек!) была полностью уничтожена.
Идиома «Воевать на бумаге» (纸上谈兵, Zhǐ shàng tán bīng) из фразы героя — это прямое цитирование чэнъюя: обсуждать стратегии на бумаге, не имея реального опыта.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
