В тот год зима посетила эти земли раньше обычного — белоснежные хлопья, точно гусиный пух, с тихим шорохом падали вниз.
Окружённый лесом простых надгробий, маленький ребёнок в одиночестве молча мастерил последнюю надгробную плиту.
Число деревянных столбиков, на которых ещё был виден свежий рисунок древесины, едва перевалило за двадцать.
В этой белоснежной мертвенной тишине, словно поглощавшей все звуки.
Он опустился на колени и медленно поднял голову, позволяя белому небу отразиться в своих глазах.
Он лишь молча принимал всем телом это ледяное серебряное крещение, не терпящее никакой скверны.
— Зная об этом, он всё равно совершил грех. Ту картину летящего снега, над которой властвовала холодная белая королева, Ду Инъюэ никогда не сможет забыть.
И так же он не сможет забыть ту крохотную, затерянную в глухих горах деревушку, чья жизнь тихо угасла так, что об этом никто не узнал.
— Должно быть, из-за того, что осень в этом году промелькнула в мгновение ока, урожай диких овощей и ягод оказался заметно скуднее, чем в прошлые годы. Даже снежные лисы, обычно обитавшие на вершинах гор, спускались в деревню в поисках пропитания. Хотя в деревне Сихуа остались в основном старики, если бы они берегли здоровье и поддерживали друг друга, припасов должно было хватить, чтобы пережить зиму. Пусть стол и выглядел сиротливо, нужно было лишь потерпеть несколько месяцев, пока не растает лёд и снег.
Он верил, что это единственное отличие от привычного уклада.
Он ни на миг не сомневался, что, как и прежде, наступит ласковая весна.
— Но…
— Держитесь! Пожалуйста, держитесь!
Лежащий перед ним старик внезапно забился в сильных судорогах. Его живот раздулся, словно барабан, а лодыжки сильно отекли. Вся кожа приобрела жёлтый оттенок, даже белки глаз пожелтели и помутнели. На ладонях проступили красные пятна, пальцы скрючились, напоминая крючья, и замерли, словно скованные льдом. Щёки опухли, он тяжело дышал и постоянно содрогался от рвоты. Но из-за того, что его рвало слишком долго, теперь выходила лишь жёлтая желудочная желчь.
Мальчик, на вид которому было не больше десяти лет, перестал растирать лекарства и, чтобы хоть немного облегчить страдания, перевернул старика на бок, похлопывая его по спине.
Внезапно его руку схватили. Нет, скорее скрюченные, точно крючья, пальцы просто зацепились за его запястье.
Старик, должно быть, уже потерял сознание.
Однако его глаза всё ещё пристально смотрели на ребёнка.
— …Прости, Ду Инъюэ… что тебе приходится так за нами ухаживать… На самом деле… тебе тяжелее всех…
Голос был необычайно, до боли нежным — так говорят лишь тогда, когда уже примирились со смертью.
В глазах ребёнка заблестели слёзы.
— И он тоже… уходит.
— …Прошу, умоляю, не уходите…
Сжимая скрюченную руку, мальчик, словно в молитве, прижался к ней своим маленьким лицом.
Услышав этот истошный, идущий из самой души крик отчаяния, старик мысленно просил прощения: «Прости, я не смогу исполнить твое желание».
Дитя, которое только-только научилось улыбаться, вынуждено хранить такие жестокие воспоминания. Старику было невыразимо жаль его.
Из двадцати с лишним жителей деревни остались лишь он сам да староста. Даже у него, когда-то самого сильного в деревне, силы иссякли до капли… Староста, заболевший последним, вероятно, тоже долго не протянет.
Единственным утешением было то, что глава храма до сих пор не заболел.
Если и он падёт, то израненное сердце Ду Инъюэ уже никогда больше не ощутит солнечного света.
— …Послушай меня, ты ведь собирался стать великим чиновником? Тогда не плачь без конца. Учись прилежно… По крайней мере, ты и глава храма не подхватили эту заразу. Уже за это стоит благодарить небеса.
Прошло всего два месяца с тех пор, как первый житель слёг от неведомой хвори. Вся деревня видела, как глава храма и Ду Инъюэ, забыв о сне и отдыхе, метались повсюду и делали всё возможное, чтобы спасти людей. Когда один за другим сельчане умирали, каждый перед смертью искренне молился, чтобы глава горного храма и ребёнок остались невредимы.
Никто не винил этих двоих — чужаков, которых болезнь обошла стороной.
— Как хорошо, что вы не заболели, — так, улыбаясь, говорил каждый перед смертью.
И старик перед глазами тоже от всего сердца молился, чтобы добрый глава храма и пришедший с ним мальчик были в безопасности.
— Вас с главой храма наверняка оберегают небожители. Вы обязательно должны жить. Не бойся, я уйду первым и присмотрю за посланниками из преисподней…
Едва он договорил последние слова, нить его жизни оборвалась так легко, словно её коснулась коса самой Смерти.
— А-а-а!
Сколько же раз он слышал эти голоса, которые даже на пороге смерти заботились о нём?
Ду Инъюэ до сих пор помнил тот день, когда его чуть не убили родные братья.
Лица братьев, лишённые всяких чувств, и лицо отца, пытавшегося его убить.
С тех пор, как бы ласково с ним ни обходились, где-то в глубине души он всё равно продолжал бояться людей.
Но.
— Любовь.
Ду Инъюэ впервые понял значение этого слова.
Любовь. Забота. Привязанность.
Всё это было даровано ему — тому, от кого отреклись даже собственные братья. Каждым жителем деревни Сихуа.
Они любили его и ушли.
— Глава храма-дажэнь!
Обливаясь слезами, он вбежал в дом старосты.
Там была старушка, которая оттолкнула руку главы храма, пытавшегося до конца заботиться о ней.
— Дед Юань ушёл?
Увидев вбежавшего ребёнка, старушка едва заметно и горько усмехнулась.
— Ушёл раньше меня, какой бесполезный старик. Что ж, и моё время на исходе. Я уже говорила об этом главе храма, Ду Инъюэ… Вон там стоит кувшин.
Старушка изо всех сил протянула руку, пальцы которой тоже стали похожи на крючья.
— …Там деньги, которые собирали все жители деревни. Мы копили их понемногу, но не думали, что всё раскроется так скоро. Мы хотели накопить к тому году, когда ты пойдёшь на государственные экзамены, чтобы сумма была такой огромной, что ты бы так и подпрыгнул от удивления. А в итоге все планы насмарку, ну надо же…
Старушка ворчала себе под нос, жалуясь, что копили они всего-то один год. Однако с её лба уже катился пот, а дыхание стало невероятно тяжёлым. Несмотря на это, она старалась казаться невозмутимой, глядя на Ду Инъюэ и на бледного молодого главу храма. Лекарь храма Суйцзин, чьё сердце было слишком чувствительным, тяжело вздохнул.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
