Даже зная, что это его родная муцинь подняла на него руку, Линлань всё же верила, что он обязательно будет защищать её до самого последнего мгновения. Словно как бы он ни игнорировал её, он всё равно находил предлог «потому что это мой долг» и неизменно продолжал навещать её.
…Обе стороны вовсе не были неспособны полюбить друг друга — они просто не прилагали усилий к любви. Мать и сын были, пожалуй, слишком похожи: и в своих слабостях, и в своей наивности, и даже в том, что им было противно в самих себе. И так как оба ненавидели себя, они сдались ещё до того, как попытались что-то изменить. Без ссор и взаимных расспросов — они просто молча сдались.
Однако такой Циньюань всё же понемногу менялся.
Вплетал ландыш в её волосы, нарезал для неё персики. Всё это было не из расчёта, а неосознанными поступками. С тех пор как он начал общаться с тем маленьким тайцзы, лёд в сердце Циньюаня начал таять. Он начал задумываться о вещах, от которых прежде холодно отказался, и его сердце дрогнуло. Между его безупречными масками постепенно стало проглядывать истинное лицо.
Но она знала: эти перемены не смогут зайти дальше. Он не желал становиться опорой для старшего брата Ван, а окружающие не хотели позволить ему покинуть эту сцену. Чтобы победить в политической борьбе, Циньюань неизбежно должен был выбрать привычную маску хладнокровия и подозрительности. И тогда эти едва заметные изменения исчезли бы в слишком искажённой среде… как бы ни пошатнулись основы, это бы ни на что не повлияло.
Перемены в Циньюане наступили слишком поздно, а у Линлань уже не оставалось времени — времени, чтобы что-то изменить.
(Но всё же…)
Её собственное будущее уже невозможно было изменить. Однако будущее Циньюаня, быть может…
Если он покинет двор, сменит облик и станет кем-то другим, а не тайцзы.
Наверняка это займёт немало времени. Но когда-нибудь он, возможно, сможет прожить жизнь, отличную от её собственной.
Если, упав на самое дно, он всё ещё сможет карабкаться вверх.
Тогда он сможет увидеть свет.
…Из-за того, что это тоже заставляло Линлань чувствовать зависть, она до самого конца не желала смотреть ему прямо в глаза.
Не желала даже молиться за него.
— Этот ребёнок очень стоек к неудачам. Если оставить его в покое, с ним всё будет в порядке.
Король невольно лишился дара речи. Эта мелочность и тщеславие были в точности такими же, как у сына.
Оказалось, что поразительный ум Циньюаня и его беспощадное хладнокровие — всё это было наследством от муцинь. Вот только сам Циньюань до самого конца этого не осознавал. И, конечно, Циньюань не мог быть ей противником.
— Ты действительно женщина, подобная ландышу.
Белоснежный и чистый ландыш на самом деле — ядовитая трава. Однако, если его не срывать и не брать в рот, он остаётся просто прекрасным цветком. Ошибся на самом деле он сам: не стоило приносить этот цветок в Хоугун.
Как она и желала, король, вероятно, не забудет её до конца своих дней. Линлань осталась единственной победительницей во всём этом.
— Ты хорошо справилась.
Произнеся эту краткую, но величайшую похвалу, король развернулся и ушёл.
— Прощай, мой дорогой.
До самого конца её муж, не пожелавший коснуться её даже кончиком пальца, всё ещё вызывал у Линлань лёгкое недовольство.
Лишь из последнего чувства собственного достоинства она проводила его своей самой прекрасной улыбкой.
Перед смертью она не станет молиться за сына, но обязательно вспомнит о цветах. Вспомнит о своём единственном сыне, который, пусть и не любил её, всё равно приходил навещать её, и о том первом ландыше, который он ей подарил.
— Чем выше он себя ценит, тем в более глубокую преисподнюю падёт в будущем Циньюань.
Снежинки падали, подобные гусиному пуху.
Глядя на то, как Мухоу покинула этот мир с выражением страха на лице, Циньюань крепко зажмурил глаза.
— Кх…
В памяти Циньюаня от начала и до конца Мухоу всегда сохраняла это испуганное лицо.
Они не отдалялись намеренно, но и никогда не были близки, и в итоге с тех самых пор расстояние между ними не сократилось ни на шаг.
До самого конца она была подобна сухому листу на ветру, гонимому судьбой; так и не получив любви единственного сына, она погибла в таком месте от рук убийцы, закончив свой жизненный путь.
Циньюань не испытывал неприязни, навещая Мухоу и охраняя её крошечный мир. Даже если ей было неприятно, Мухоу никогда не отказывала ему в посещении; явно ощущая в душе страх перед сыном, она всё равно старалась выдавить улыбку. Пока Мухоу была готова прилагать эти малые усилия, тот далёкий и тихий лигун для Циньюаня действительно оставался одним из немногих мест, где он мог быть самим собой.
…Этого было достаточно, он не просил большего. Именно потому, что он так думал, Циньюань мог продолжать играть роль рассудительного и нежного сына. Это было единственным, чем он мог отплатить ей, или даже стоит сказать… Циньюань не испытывал неприязни, подстраиваясь под эти напрасные усилия Мухоу.
Если бы она не была его Мухоу, она наверняка была бы счастливой женщиной.
В это мгновение лицо Циньюаня исказилось — то ли в улыбке, то ли в плаче.
Смерть Мухоу действительно принесла Циньюаню облегчение. В глубине души он даже думал, что, возможно, Мухоу было бы счастливее умереть здесь. Это смятение привело к гибели Мухоу, но из-за её смерти он почувствовал покой. Теперь ему больше не нужно было видеть, как Мухоу плачет. Слезы, отчаяние и печаль Мухоу — всё подошло к концу.
От начала и до конца он был скверным сыном.
Циньюань загадал желание. Пусть в несчастной жизни Мухоу, которой от начала до конца вертела судьба, останется хотя бы одно счастливое воспоминание.
Так Циньюань остался совсем один.
Длинные волосы, символ тайцзы, были сострижены, статуса больше не существовало. После смерти Мухоу Циньюань больше не был никем, и у него не было необходимости жить ради защиты чего-либо.
Придя в себя, Циньюань обнаружил, что собственноручно убил всех убийц, расправившихся с Мухоу.
Шёл снег.
Повсюду громоздились тела, кровь окрасила землю в красный. Циньюань опустился на колени.
…Он не понимал.
(Почему —)
Почему, дойдя до такого состояния, он всё ещё хочет жить?
Самокритично усмехнувшись, он почувствовал, как изо рта хлынула кровь.
Кап — что-то со звуком упало в лужу крови. Медленно опустив голову, он увидел красный от крови маленький шарик, покатившийся по земле.
Он хотел протянуть руку и взять его, но тело окончательно подвело.
Циньюань, пошатываясь, рухнул на землю. Брызги кроваво-красной грязи испачкали его одежду.
Собрав последние силы, он сжал шарик в руке. Нынешний Циньюань был в точности как этот шарик. Совершенно бесполезный, но почему же так жаль его выбросить? Почему —
Отец-ван.
…Лю Хуэй.
Издалека донёсся звук плача.
— Так одиноко…
Казалось, он и сейчас всё ещё плачет в саду.
Лю Хуэй будет вечно ждать его. Будет ждать старшего брата Ван, который никогда не вернётся, будет ждать и ждать, совсем один.
Если бы он знал это раньше, то, даже если бы это было ложью, ему следовало пообещать.
(Я вернусь к тебе.)
Следовало пообещать ему, что когда-нибудь он обязательно вернётся… Остатки снега, подобные гусиному пуху, кружились и опадали в изящном танце.
…Совсем как те ландыши, что он видел когда-то. Подумав об этом, Циньюань закрыл глаза.
А после он пал в истинную преисподнюю.
Тяньцин, голос, взывающий к ветру
============================
С далёкой стороны донёсся голос.
Это были незабываемые, нежные голоса братьев и сестёр.
— Янь Цин! Ты что, опять с кем-то подрался? Вернулся, крадучись, будто воришка. Если знаешь, что натворил дел, изволь покорно принять нагоняй. А если нет — возвращайся с гордо поднятой головой и получай своё!!
Вместо мягкого отца его отчитывал Дагэ, который каждый раз сопровождал его, чтобы принести извинения.
— Ой! Почему ты опять вернулся весь в ранах?! Янь Цин, если ты возвращаешься в одежде, перепачканной грязью, я могу тебя простить; если ты затаптываешь весь дом грязными следами, я тоже скрепя сердце могу закрыть на это глаза, но я абсолютно не позволю тебе прятать свои раны!
Умная и сообразительная, всегда решительная и прекрасная Сяоцзецзе.
Всякий раз, когда Дагэ сокрушался, что Янь Цин совершенно не подходит для того, чтобы унаследовать семейное купеческое дело, эр-гэ, улыбаясь, говорил:
— Действительно, в купцы он не годится. Слушай, а почему бы тебе не пойти со мной в чиновники? Это было бы неплохо. Янь Цин — сильный и добрый ребёнок. Ему это точно подойдёт. Как насчёт того… чтобы вместе пойти в чиновники?
Самый любимый эр-гэ нежно погладил Янь Цина по волосам, отчего тот с гордостью выпрямился и выпятил грудь.
— Хочу! Сяо-гэ не очень сильный, без моей защиты ему не обойтись. У продажных чиновников много злых приспешников, они наверняка схватят сяо-гэ. Поэтому я стану отважным чиновником и буду помогать сяо-гэ.
Дагэ оторопел и приложил руку ко лбу. Всегда тихая и рассудительная Сяоцзецзе мягко упрекнула Янь Цина:
— …Янь Цин, ты должен запомнить лишь одно. Ты можешь быть вожаком среди детей, если хочешь, но драться можно только ради защиты того, что тебе по-настоящему дорого. Будь сильным и добрым ребёнком, понимаешь?
Внезапно откуда-то донёсся стук катящихся колёс. Если говорят, что счастье и несчастье всегда живут по соседству, то божество, управляющее колесом судьбы, должно быть, подкручивало шестерёнки грядущего, с издёвкой глядя на их нынешнее счастье.
В тот миг, когда эр-гэ протянул руку, желая коснуться щеки Янь Цина, раздался странный глухой звук. Мальчик опустил взгляд и увидел голову старшего брата с остекленевшими глазами, упавшую прямо в лужу крови.
В нос ударил резкий, удушливый запах крови. Мир перед глазами окрасился в алый. В луже крови, словно пыль, лежали разрубленные части тел его самых любимых родных.
От множества тех нежных обещаний, которым так и не суждено было исполниться, ничего не осталось.
Та реальность, что прежде казалась сном, закончилась; перед ним разворачивалось «настоящее», которое было страшнее любого кошмара.
Глумливое хмыканье привело его в чувство.
— Я буду помнить тебя десять лет. Думаю, этого должно хватить? Только вот по прошествии десяти лет я тебя забуду, третий сын семьи Лан, Лан Яньцин. Я буду помнить тебя до тех пор, пока тебе не исполнится пятнадцать.
С того жаркого летнего дня только эти слова стали для Янь Цина реальностью.
Пролог
(Я убью тебя.)
Мир вокруг окрасился в кроваво-красный.
Волоча своё разгорячённое, словно в огне, тело, он полз по горам, опираясь на подбородок и плечи. И руки, и ноги были сломаны, он больше не мог ими пользоваться; на левой щеке зияла почерневшая кровавая рана, всё тело била лихорадка. Смесь крови и пота причиняла юноше невыносимую, колющую боль.
В первый день он ещё считал дни, но на второй — сосредоточился лишь на том, как выжить. На третий день он перестал вести счёт. Очнувшись, он обнаружил, что лежит на животе и глазами зверя ищет съедобные травы и землю, определяя направление по солнцу и теням, и ползёт на запад. Несколько раз его окружали стаи волков или диких собак, но даже животные, подавленные исходящей от него аурой ненависти, уходили прочь.
(Я убью тебя.)
И днём и ночью в его сознании то возникала, то исчезала лужа тёмно-красной крови. Стоило заглянуть в этот кровавый пруд, как там виделись разрубленные части тел и останки его родных. Кадры повторялись снова и снова. И в конце всегда — голова матери, катящаяся по земле, словно мяч.
— Поздравляю с рождением чудесного сына, это великая радость. Я — странствующий художник, но слышал о деяниях вашего дома. Что если я напишу портреты для каждого из вас?
Он крепко стиснул зубы, во рту появился металлический привкус крови.
— Будь сильным и добрым ребёнком, понимаешь?
Прости, Сяоцзецзе, я не смогу стать добрым человеком. Даже если мне придётся ползти на животе, я убью того мужчину. Я отомщу за вас своими руками. Даже если это «зло». Иначе я не смогу жить дальше.
Потому что я не такой сильный, как мои братья и сёстры. Если я этого не сделаю, я не смогу выжить один.
(Я не хочу забывать.)
Какими бы ужасными ни были воспоминания, для Янь Цина они были единственным, что у него осталось.
Чтобы жить и не забывать, нужна была пища для жизни.
— Месть и ненависть. Потеряв их, он не сможет выжить.
(На самом деле, если бы это было возможно, я бы хотел умереть прямо сейчас.)
Как хочется умереть, как хочется умереть — тогда я смогу быть вместе со всеми.
Внезапно он почуял приближение животного.
Повернув голову, он увидел серебристого волка, стоящего неподалёку и смотрящего на Янь Цина. Серебристый волк был настолько величественным и красивым, что Янь Цин в своём затуманенном сознании усомнился, реально ли то, что он видит.
Волк медленно подошёл к нему. Его серебристая шкура была поистине прекрасна. Янь Цин даже засмотрелся на него.
(Если бы этот волк съел меня, это было бы неплохо…) — невольно подумал он.
Внезапно нахлынуло чувство глубокой усталости.
(Ничего ведь страшного, если я умру?)
Если вдуматься, он всем сердцем желал смерти, так почему же он всё ещё ползёт здесь? Он твердит о мести тому человеку, но даже не может спуститься с гор. Он совсем один, все кости переломаны. Месть невозможна. И нет никого, кто сказал бы ему: «Живи!» Янь Цин начал искренне считать, что будет даже хорошо, если этот волк его просто съест.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
