Постепенно он всё лучше осваивал способы убивать. С мечом в руках Янь Цин становился совершенно иным человеком.
Стоило времени тренировок подойти к концу, как он, словно больше не желая даже смотреть на клинок, поскорее запрятывал его под солому. Иногда ветер раздувал её, обнажая меч, и тогда он сердито отшвыривал его ногой. Но раз в три дня он неизменно ложился спать прямо на эту охапку соломы.
Вот так и прошли эти восемь лет жизни Янь Цин.
Меч, можно сказать, был истинным воплощением «безумия» Янь Цин.
Даже понимая, что это неправильно, он просто не мог выпустить его из рук.
Точно так же, как во время тренировок, которые занимали лишь малую часть дня, он всё равно должен был отдавать им все силы без остатка. Казалось, Янь Цин провёл эти восемь лет беззаботно, но на самом деле у его жизни была лишь одна цель — убить того мужчину.
— Однако до условленного десятилетнего срока должно было оставаться ещё два года раздумий.
Подняв голову к небу, он смотрел на далёкие звёзды; множество маленьких огоньков то вспыхивали, то гасли.
— Вот кто призвал моего ученика…
Подобно тому как Янь Цин призвал Инь Цзилан, теперь траектории звёзд в небесах вновь изменились. Появился некто, призывающий Янь Цин. Если сейчас Янь Цин не спустится с гор, та звезда падёт, и в этой жизни Янь Цин уже не представится случая встретиться с её хозяином.
Уйти — не проблема, но что потом?
«Учитель… у меня перед глазами всё время кроваво-красная пелена. Словно кровь течёт не переставая».
Лишь однажды, когда он никак не мог выпустить из рук меч, Янь Цин в слезах спросил самого себя:
«Я знаю, что это неправильно. Это приносит такую боль, но что же мне ещё остаётся?»
Даже ответ, найденный ценой превозмогания боли, этот ребёнок осознавал как в корне ошибочный. Большую часть восьми лет он провёл, улыбаясь под солнцем. Лишь неотступная тень окрашивала его прошлое в чёрный цвет — определённо, кто-то где-то ошибся. Это также научило их тому, какой он, этот «правильный ответ», столь же тяжёлый, как и сердце Янь Цин.
Мастер Нань не мог ответить, не мог дать никакого решения. Он мог лишь заключить с ним уговор.
— Если однажды ты перестанешь быть собой, я собственными руками уложу тебя на вечный покой и похороню под сливовым деревом у твоего дома. А пока ты не обратишься в прах, я каждый день буду приходить туда с Инь Цзилан, чтобы поиграть с тобой.
Лишь тогда Янь Цин улыбнулся, словно сбросив оковы с души, отпустил меч и уснул.
…Вот только если тебя не станет, и я, и Инь Цзилан будем очень горевать.
Мастер Нань и сам не ожидал, что будет так дорожить этими двумя годами, которых они лишились.
II
— Вот оно как, значит, Ча Юаньсюнь-дажэнь начал действовать…
В одном из уголков Ляншань, оплоте банды «Шажэньцзэй», некий мужчина, выслушав доклад, тихо размышлял. В организации он занимал третье место; обладая выдающимся ясным умом и мастерством в стратегии, он был известен как Чжидосин.
— И что с того? Даже если этот Ча Юаньсюнь отправился на гору Иньлан, что он сможет там сделать? Что это за место такое — гора Иньлан, чтобы там можно было совершить нечто великое? За эти десять лет даже правительственные войска не смогли лишить нас ни руки, ни ноги.
Заместитель вожака Мин Сян говорил с сарказмом, глядя на Чжидосин. Они были знакомы уже десять лет, но Мин Сян до сих пор не мог проникнуться к этому человеку симпатией. Его раздражало и то, что тот взял на себя планы, которыми раньше руководил сам Мин Сян, добившись результатов куда лучших, и то, что вожак Чао Гай по первому слову возвысил его до третьего ранга. Но важнее всего было то, что Мин Сян никогда не мог угадать, о чём этот парень думает, и не знал его истинного лица.
Однако Мин Сян вынужден был признать: среди «Шажэньцзэй» лишь он был одним из немногих, с кем можно было обсудить серьёзные дела.
— Хоть на горе Иньлан и есть несколько человек, которые вечно мешают нам, в конечном счёте они не представляют угрозы.
Чжидосин опустил длинные ресницы и, словно погрузившись в глубокие думы, тихо произнёс:
— Пожалуй.
— …Меня это просто немного беспокоит. Всегда лучше проявлять осторожность.
Поскольку тот уступил слишком легко, Мин Сян почувствовал ещё большее недовольство. В итоге, что бы ни говорил или ни делал Чжидосин, в его глазах он оставался занозой. Наконец Мин Сян, как обычно, бросил свиток бамбуковых планок:
— Новички, прибывшие в этом месяце.
Толщина свитка заставила Чжидосин нахмуриться. За всё время это был самый объёмный из них.
— …Пришло… немало новых людей.
— А как иначе, без свежей крови не обойтись. Изо дня в день людей одного за другим убивает Сяо Сюаньфэн.
В глазах Чжидосин наконец мелькнул опасный огонёк. Гумя Мин Сяна растянулись в глумливой усмешке.
— И это не мой приказ, ясно? Тот, кто установил награду — «устрани Сяо Сюаньфэн и станешь большим начальником, получив в придачу сто лан золота», — был сам главарь. Так что неудивительно, что столько людей полегло.
— Не только ведь это. Я слышал, вы и присланных деревенских жителей подставляли под меч Сяо Сюаньфэн, не так ли?
Мин Сян холодно рассмеялся. Благодаря Сяо Сюаньфэн в эти скучные дни наконец появилось хоть какое-то развлечение.
— Глядеть на него — одно удовольствие. И мастерство меча, и внешность — всё становится краше. Хоть он и катится в бездну, а всё ещё держится высокомерно. Как бы его ни пачкали, он, похоже, всё равно мнит себя особенным. Разве это не прелестно? Совсем как те глупые гунян — прекрасные и гордые. Нет большего наслаждения, чем растоптать подобного безрассудного юношу.
Чжидосин не стал осуждать Мин Сяна, лишь заметил:
— …Похоже, вы говорите о самом себе.
В то же мгновение на щеке Чжидосин появилась рана. Сперва он, казалось, не заметил повреждения, и лишь спустя миг из пореза потекла кровь. Рана была неглубокой, но до заживления наверняка будет изводить жгучей болью.
— Прошу прощения… Я сказал что-то, что расстроило вас?
Спокойный тон раззадорил Мин Сяна ещё сильнее; он цыкнул и, тяжело топая, удалился.
Вытирая платком кровь с лица, Чжидосин принялся просматривать данные о новичках в свитке.
Внезапно его взгляд замер. В графе возраста значилась необычайно малая цифра.
— Тринадцать лет.
Более того, он попал в самый сложный отдел боевых искусств. Это означало, что в таком возрасте он одолел по меньшей мере десятерых воинов уровня среднего командира. Если это правда, то его сила могла сравниться с силой Сяо Сюаньфэн.
— Родом из… места, где живёт Мэй Таро?..
Он невольно рассмеялся.
Его зовут Лан Яньцин.
Он тихо повторил это имя про себя.
— Прозвище?
Янь Цин, успешно внедрившийся в ряды «Шажэньцзэй», следовал за мужчиной, который всем своим видом показывал, будто состоит в банде уже десять лет, являясь одновременно и наставником, и дагэ.
Он сам ощущал некое чувство неловкости.
— Ну да. Разве упомнишь столько имён? К тому же здесь полно дураков, вчера вон опять устроили жуткую ссору из-за того, кто съел лишнюю рыбину. Вот я им и сказал: «Вы, тупицы! Завтра все сравним, чья куча больше, и всё сразу станет ясно». Ведь так?! Я считаю себя настоящим мудрецом.
Янь Цин почувствовал, что и сам мог бы назваться мудрецом.
— Но если говорить о мудрецах, то первым делом стоит вспомнить Чжидосин.
— Чжидосин?
— Он один из высших руководителей в банде, занимает третье место. Говорят, прозвище ему дали за светлую голову. А как его зовут по-настоящему, я и позабыл. Видишь? Вот поэтому с прозвищем куда удобнее. Никогда не забудешь.
Это действительно было так. Для такого человека, как этот дагэ, прозвище было необходимостью. Теперь Янь Цин чувствовал, что он не просто «мог бы стать» мудрецом, а уже был им. По сравнению с этим дагэ, который даже не осознавал, что и сам принадлежит к племени дураков, он подходил на роль мудреца гораздо больше.
— То есть он наш военный советник. Я слышал, что все крупные грабежи планирует именно Чжидосин.
Янь Цин притворился, будто ему всё равно, и как бы невзначай спросил:
— Ого, впечатляет. И что же он за человек?
— Это настоящая загадка. Известно только, что он в банде уже давно, но даже многие из верхушки его в глаза не видели. Думаю, наш стратег просто слишком много размышлял, впал в депрессию и заперся у себя. Со мной тоже такое бывало. Вот, к примеру, разве в дождь не надевают суои? Как-то раз я подумал, что название «суои», должно быть, произошло от слов «дождь и каппа». Лишь от одного этого великого исторического открытия я не мог уснуть всю ночь. (Примечание: в японском языке слово «суои» по звучанию близко к «ама-каппа» — дождевому плащу).
Услышав это, Янь Цин невольно оторопел… Неужели всё именно так?
(Мне кажется… это просто разные иероглифы с одинаковым чтением?)
Янь Цин полагал, что дело вовсе не в «дожде и каппе». Однако, если судить по написанию, всё выглядело именно так. Но чем больше он пытался вспомнить правильные иероглифы, тем меньше у него это получалось. Оказавшись втянутым в эти рассуждения о «дожде и каппах», он едва не забыл само прозвище «Мудрая Звезда». Поистине внушающий трепет дагэ, не зря он считает себя стратегом!
— Дагэ, а у вас есть прозвище?
— Само собой. Хе-хе, оно у меня невероятно крутое. Только не падай от удивления, моё прозвище —
Дагэ с гордостью провозгласил своё имя.
— Меня зовут Дуаньмин Эрлан!!
— Дуаньмин Эрлан?!
Янь Цин и впрямь не на шутку изумился. Ещё бы, ведь это же «Эрлан — Короткая Жизнь»!
(И как мне на это реагировать?!)
Может, для начала похвалить и сказать «как круто»? Ведь это и правда мощно. Хотелось бы знать, кто его так прозвал. Или лучше просто похлопать? Нужно потянуть время, так надёжнее. А может, стоит сказать «дагэ, вы само совершенство»? Актёрское мастерство здесь очень важно.
Дагэ, похоже, неверно истолковал замешательство Янь Цина — он решил, что тот лишился дара речи от восхищения, и преисполнился самодовольства. В этот раз ему и правда достался милый диди.
— Хорошо, очень хорошо. Раз уж ты стал моим диди, когда-нибудь и тебе даруют имя Дуаньмин Саньлан.
Янь Цин чуть не прыснул от смеха. Кому оно нужно, такое несчастливое прозвище?!
— Дагэ!! В отличие от вас, я непременно проживу долгую жизнь, так что мне лучше придумать какое-нибудь другое имя!
Дагэ с размаху стукнул Янь Цина кулаком по макушке.
— Дурак! С чего это ты вздумал укорачивать мой век! Смысл моего имени в том, что «увидишь меня — и через сто лет тебе конец»! Короткая жизнь будет не у меня, а у моих противников, у них!
— Это же слишком запутано!
— Замолкни! Это называется «сложный путь»!
Янь Цин снова получил по голове. Как ни крути, это прозвище совершенно не вязалось с образом стратега. Очевидно, «стратегом» дагэ называл себя сам. К тому же, он всего лишь помощник на кухне, откуда у него вообще такое имя?
— Ну и ладно. Если не совершить чего-то из ряда вон выходящего, прозвище вряд ли получишь. Например, если не одолеть Сяосюаньфэна.
— Сяосюаньфэна?
Внезапно дагэ с непривычно серьёзным лицом обернулся к Янь Цину:
— Послушай, Саньлан, что бы тебе ни говорили о Сяосюаньфэне, не смей в это ввязываться, понял?
— Э?
— Ты и правда силён, раз смог одолеть десяток бойцов среднего звена, ты молодец. К тому же ты такой простодушный и милый, ты мне по душе. Слушай внимательно: если жизнь дорога, не приближайся к Сяосюаньфэну. Тех, кто позарился на награду и бросил ему вызов, уже почти сотня, и все они были зверски убиты этим мальчишкой. Он — демон… он не человек.
Порыв ветра яростно всколыхнул верхушки деревьев. Янь Цин поднял взор к небу.
…Почему-то ему казалось, что кто-то его зовёт.
Это чувство не покидало его ещё с тех пор, как он был на горе Иньлан.
«Ты должен жить».
Кто-то постоянно шептал это ему на ухо.
Смоченную в лекарстве вату прижимали к его ранам. В те времена его звали Циньюань, и он не раз кричал и метался от невыносимой боли. Но даже тогда тот человек продолжал настойчиво лечить его.
В затуманенном сознании оставалась лишь эта фраза, повторяющаяся вновь и вновь.
«Ты должен жить… даже если окажешься на самом дне ада».
…Зачем?
Ради чего?
— После пробуждения он бесчисленное количество раз размышлял над этими словами.
На земле лежали пять окровавленных трупов — те, с кем он только что расправился. Эти серые будни тянулись так долго, что он перестал что-либо чувствовать. Услышав чужие шаги, он поднял глаза и увидел простого мужчину в бедной одежде, который, дрожа всем телом, нетвёрдой походкой входил внутрь.
Похоже, это был житель деревни, похищенный неизвестно откуда.
Крестьянин, стуча зубами от страха, смотрел на груду тел и на ребёнка перед собой. Этот подросток, ещё не достигший совершеннолетия, был закован в ножные кандалы, цепь от которых крепилась к железному ложу.
«Если убьёшь этого мальчишку, я отпущу тебя домой», — так пообещал помощник главаря по имени Мин Сян. Это был единственный способ выжить и вернуться. Крестьянин крепче сжал в руках топор и начал медленно приближаться к нему.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
