Лунный свет был густым, и с террасы, чьи двери были полуоткрыты, доносился голос, подобный песне.
Ван Цзи отложил кисть и направился к террасе; в его элегантной осанке невозможно было угадать возраст.
Сунь Линван, с чаркой в руке, бесцеремонно занял террасу в доме Ван Цзи и в прекрасном расположении духа читал стихи. Половина его лица скрывалась в тени, скрадывавшей следы, что оставили на нём долгие годы. Лишь глаза, живые, словно у ребёнка, сияли неугасающим любопытством, которое не подточило время.
Звонкое пение улетало прочь вместе с кружащимися лепестками, и он затянул новую ханьскую песнь.
Эти стихи Сунь Линван декламировал очень давно — в ту ночь, когда собирался отправиться на поле битвы, не зная, вернётся ли живым.
— Ты совсем как цветок, Ван Цзи.
— …А?
— Наверное, когда ты исчезнешь, ты так же благородно и прекрасно развеешься по ветру, подобно призрачному сну. А я — страж цветка, я буду оберегать его от ветра до самого последнего мига. Мне нравится то, что есть сейчас. Пусть из развлечений лишь вино, но я счастлив, пока могу любоваться цветением. Находиться под сенью цветов — высшее наслаждение: луна, вино и ветер… В этом и заключается весь смысл жизни.
Поэтому я тоже останусь с тобой до самого конца.
Подобные слова вполне мог произнести этот человек, который называл себя простолюдином, но, подобно истинному аристократу, обожал изящные искусства.
Они оба пережили войну. Прошло столько времени, а Линван по-прежнему оставался подле Ван Цзи с теми же чувствами.
Но Ван Цзи уже не был тем юношей.
— …Значит, теперь цветок — это ван, а я превратился в сокрушающий его ветер?
Линван улыбнулся, но не стал отрицать.
— И кто же тогда страж цветка нынешнего вана? Должно быть, та сяоцзе. Она до сих пор вовсю хлопочет, улаживая последствия… настоящая непоседа — совсем как твоя цзецзе и ван Цзянь Хуа.
В глазах Ван Цзи внезапно промелькнуло смятение.
— Не потому ли ты не хочешь с ней встречаться? И дело вовсе не в том, что тебе претит её чиновничий статус. Тебе невыносимо видеть, как она становится чиновником, безвозмездно приносящим себя в жертву вану. Совсем как твоя цзецзе, она отдаёт все силы государству и вану, чтобы в один прекрасный день призрачно исчезнуть, подобно опадающим лепесткам сакуры.
Хм… Ван Цзи тихо вздохнул, будто слова Линвана были сущим вздором.
— …Если ты и дальше будешь болтать такие глупости, я издам приказ, запрещающий курение в помещении.
— Ой, виноват. Тогда перейдём к делу. Юйю-дажэнь просил передать, что очень хочет послушать твою игру на цине среди циней.
Ван Цзи вскинул брови.
Тот самый цинь?
— …Что ж, раз об этом просит Юйю-дажэнь… Хотя он-то должен помнить…
— Эй, так называемый цинь среди циней — это ведь тот самый, верно? Не тот ли, на котором сегодня утром играл Его Величество?.. Но ведь это действительно…
— Ты слишком шумишь, бородач. Если будешь ворчать, я введу запрет на алкоголь.
— Какое коварство! Вино и табак — необходимые радости жизни для такого красавца, как я! Неужели ты хочешь, чтобы твой прекрасный друг превратился в дряхлого старика?
— Ты и так старик, так что это не имеет значения. Твоя заросшая бородой физиономия даже у столетнего деда вызовет содрогание.
— Лицо — это не главное! И хватит болтать! Зимой моя борода — настоящее сокровище.
Настроив струны, Ван Цзи привычным движением коснулся их пальцами, и в лунной ночи поплыла прекрасная мелодия.
Линван прищурился, внимая звукам.
Среди бесчисленного множества струнных инструментов цинь среди циней, славящийся своим древним происхождением и невероятной сложностью исполнения, подчинялся лишь немногим музыкантам. Даже среди придворных мастеров мало кто мог играть на нём безупречно. Но в руках Ван Цзи он казался простой детской игрушкой, легко рождающей божественные звуки.
Буль-буль… Линван наполнил свою чарку вином.
Ночной ветер затих, слышна была лишь игра Ван Цзи.
Почему всегда так? С давних пор стоило Ван Цзи заиграть на этом инструменте, как неведомо откуда прилетал прохладный ветерок, даря удивительное ощущение, будто всё вокруг очищается. Словно кристальный поток уносил скверну, или священная храмовая музыка пронзала сознание — ноты лились из-под его пальцев, устилая землю чистотой и красотой.
Это приносило радость, напоминая приятную грёзу, в которой слышишь ласковый шум мелкого дождя, окропляющего мир людей.
Даже перед лицом вана Ван Цзи оставался собой.
Для Линвана находиться подле Ван Цзи было высшим блаженством, словно отдых под цветущим деревом. Ради этого непутёвого человека, который на поле боя, когда все дезертировали, спасая свои шкуры, отдавал товарищам последнее — себя, деньги и провизию, — Линван был готов пожертвовать жизнью и судьбой. В кровавом хаосе смутных времён он был единственным, ради кого Линван считал возможным умереть, и единственным, кто заставил его изменить клятве никогда и никому не служить.
Поэтому, если бы это было желанием Ван Цзи, Линван добыл бы для него и трон, и любую другую вещь.
(Но сейчас всё по-прежнему находится в руках вана Цзянь Хуа и Сяо-тайфу… Ну и старые лисы!)
Те двое позволили старому другу Ван Цзи, Линвану, возглавить Военное министерство — Бинбу, которое наряду с Министерством чинов, Либу, считалось одной из двух опор государства. Самому же Ван Цзи они доверили власть над Канцелярией — Мэньсяшэн. Линван считал это знаком того, что власть можно захватить при малейшей оплошности. Он едва не забыл, что именно эти двое предложили постепенно упразднить привилегии большинства аристократов и даже членов правящего рода, введя систему государственных экзаменов и заменив их простолюдинами, следуя принципу власти достойных.
Это означало, что никто не может почивать на лаврах, сидя на троне власти — в любой момент тебя могут заменить.
(Прежний ван и Сяо-тайфу были поистине безжалостны. Они не только не оставили сыну спокойного престола, но и подбросили искры, которые рано или поздно должны вспыхнуть. Неизвестно, чего в этом было больше — упрямства или хладнокровия.)
И вот, пока молодой ван пребывал в беспечности, Министерство чинов пало.
— Ты выдвинешь Ян Сю на пост следующего шаншу Либу? — наконец Линван перевёл разговор на эту тему.
Тьфу, и я туда же, совсем не умею ценить момент. О таких вещах можно поговорить когда угодно.
К счастью, Ван Цзи не перестал играть, но его ответ резко контрастировал с мелодией своей приземлённостью.
— Нет. Пусть должность шаншу пока пустует. Впрочем, когда её занимал Хун Лишэнь, разницы всё равно не было. У Ян Сю есть опыт и способности, но он всегда действовал в тени, и его мало кто знает. Внезапное возвышение может вызвать протесты. Пусть пока остаётся в должности шиляна Либу и временно исполняет обязанности шаншу.
— М-да, таким образом, и назначения, и военная власть окажутся в твоих руках.
— Я получаю лишь то, что заслужил.
— С моей стороны, благодаря делу Лань Цюина, я тоже получил немало выгод в плане военного контроля.
Лань Цюин не только успешно сдал государственные экзамены, но и пользовался глубоким доверием военных. Его ровесник Ли Цзянью уже стал шиляном, и было бы неправильно не повысить и Цюина. Но раз Ли Цзянью оказался в таком положении, а Лань Цюин вернул цветок Его Величеству, это фактически означало конец его карьеры.
— Стоит ли называть их прямодушными или же просто не знающими жизни? Жизнь, движимая юношеским пылом… это прекрасно. Вспоминаю, и у меня когда-то была такая пора невинности.
— Не обманывай себя! Всё, что у тебя было — это твоя заросшая борода!
Ван Цзи безжалостно оборвал его фантазии.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
