…Откуда-то донеслись звуки циня. Переливы то поднимались выше, то опускались ниже, но в самом тембре слышалось нечто завораживающее, безмятежное и прекрасное.
Маленький Лю Хуэй, укутанный в грязное одеяло, открыл глаза, стоило ему услышать музыку.
Он уже и забыл, когда впервые услышал этот цинь, ведь для такого ребёнка, как он, это было целую вечность назад. Единственное, что он помнил: музыка зазвучала после того, как внезапно исчез его старший брат.
Мама умерла… затем исчез и брат.
С тех пор Лю Хуэй всегда был один.
Бесчисленное множество ночей он бродил в темноте, разыскивая брата, пока в маленьком теле не заканчивались силы, и тогда он засыпал в холодной ночи, свернувшись калачиком. Порой он даже боялся: стоит лишь закрыть глаза, и он, подобно сломанной кукле, больше никогда не сможет пошевелиться.
Однажды звуки циня внезапно проникли в его голову, пустую от усталости и неспособную соображать.
(————)
Лю Хуэй открыл глаза, которые уже собирался сомкнуть. В его мир, прежде и днём и ночью остававшийся чёрно-белым, внезапно ворвался луч света, будто в мгновение ока раскрасив всё вокруг яркими красками. Затаив дыхание, Лю Хуэй поднял голову.
Эта музыка не только оживила его потускневшие глаза, но и пробудила чувства, скованные зимней стужей, отозвавшись в душе мощным резонансом. Тембр, глубоко проникший в сердце, заставил грудь сжаться от волнения. Пока он внимательно слушал, его заледеневшее сердце оттаяло, и слёзы градом покатились из глаз. Лишь услышав собственные всхлипы и ощутив тепло на щеках, Лю Хуэй понял, что плачет.
Когда же он плакал в последний раз? Он уже не мог вспомнить. Даже причина, поддерживавшая его — поиски брата, — пошла трещинами, словно хрупкая яичная скорлупа, а внутри оказалось пусто. В глазах окружающих Лю Хуэй был призраком. Он думал, что это исчезла мама, которая всегда твердила ему просто провалиться сквозь землю, но не ожидал, что исчезнувшим на самом деле окажется он сам. Он боялся, что если перестанет идти сквозь снег, то по-настоящему в нём растает. В конце концов, лишь этот страх заставлял Лю Хуэя, влачащего обломки своей скорлупы, продолжать блуждать и идти вперёд, каким бы потерянным он себя ни чувствовал.
Чувства, которые он едва не утратил, вновь ожили, встревоженные звуками циня. Глаза Лю Хуэя, почти забывшего, как выражать эмоции, застилала серая пелена от нахлынувшего одиночества и печали.
Всё потому, что музыка была слишком нежной — она заставляла плакать против воли.
Он всхлипывал, съёжившись крошечным телом, и рыдал, не переставая лить слёзы. Только в этот миг он не разумом, а самим сердцем осознал факт потери матери и брата и понял, какое одиночество пришло следом. В его груди будто разверзлась чёрная дыра, сквозь которую завывал ледяной зимний ветер.
…В тот день, когда его чувства наконец вновь обрели тепло, Лю Хуэй так и заснул, плача и съёжившись в углу галереи. Однако, проснувшись на следующее утро, он обнаружил себя в привычной спальне. Он помнил, как сильно тогда этому удивился.
С того дня Лю Хуэй время от времени слышал тот же самый цинь. Зима кончилась, пришла весна, и даже когда миновало лето, он всё ещё слышал доносившуюся невесть откуда музыку. Много раз он пытался отыскать её источник, но стоило ему приблизиться, как звуки обрывались. Огорчённый, он мог лишь молча слушать, стараясь держаться как можно ближе.
Сам не заметив когда, Лю Хуэй стал воспринимать эту музыку как колыбельную и всегда засыпал под неё.
Сезоны сменяли друг друга, и вновь настала тоскливая осень с опадающей алой листвой. Прошёл уже год с исчезновения брата.
В тот день Лю Хуэй проснулся под звуки циня; хотя он и был укутан в грязное одеяло, всё равно дрожал от холода.
Как обычно, неуверенной походкой он вышел на галерею, желая найти источник мелодии, но обнаружил, что рассвет ещё не наступил.
Уши, руки и ноги окоченели, а на крошечный нос опустилось что-то белое. Подняв голову, он увидел, что в тёмном ночном небе кружатся бесчисленные хлопья снега.
На галерее не было ни души, лишь расставленные через равные промежутки красные фонари бесстрашно горели в снежной круговерти, порой рассыпая искры. Лю Хуэй огляделся по сторонам, но никого не увидел. Казалось, во всём мире остался он один, и он невольно начал отчаянно искать источник музыки.
Он не знал, куда идти. Лю Хуэй бежал сквозь тьму, и звуки циня были его единственным ориентиром. Спустившись с галереи, он выбежал в сад; тонкие домашние туфли быстро промокли от снежной каши.
Прежде звуки циня всегда смолкали, стоило Лю Хуэю приблизиться, но лишь в эту ночь они почему-то продолжали звучать в его ушах. От этого Лю Хуэй не чувствовал радости, напротив, его охватил беспричинный страх — казалось, случилось что-то неладное. В пустынных дворах Хоугуна тени в свете огней извивались, подобно ужасным монстрам. Непрерывно звучащий цинь был последним звуком.
(Подожди меня.)
— Закрой глаза и уши.
Возле уха раздался голос, одновременно тёплый и холодный. В мире с размытыми очертаниями Лю Хуэй повиновался. Когда он закрыл уши, ему всё равно почудились мучительные предсмертные стоны, сопровождаемые тяжёлым глухим ударом о землю и всплеском воды.
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Лю Хуэя опустили на землю. В мир вновь вернулась тишина.
— …Ничего страшного, можешь открывать.
Лю Хуэй снова повиновался.
От той огромной толпы людей не осталось и следа. Множество факелов тоже исчезло.
Открыв глаза, он увидел лишь одинокий фонарь на галерее и того человека. Возможно, свет зажёг именно он. Лю Хуэй инстинктивно не желал ни о чём размышлять, лишь отрешённо поднял голову и посмотрел на него.
Тот тоже смотрел прямо на Лю Хуэя, опустив взгляд. Как же давно никто не встречался с ним глазами. Заметив отчаянный и искренний взгляд Лю Хуэя, человек улыбнулся.
— Давно не виделись, тайцзы Лю Хуэй.
— Давно не виделись, Цзан-чжи-цзюнь.
Услышав это, человек удивлённо расширил глаза. Его прекрасное боевое одеяние цвета глицинии колыхалось в отсветах огня.
— Кто назвал тебе это имя?
— Иногда ко мне приходит один страшный дядя. Он сказал, что вы и есть «Цзан-чжи-цзюнь».
— …………Страшный дядя, значит…
Выражение лица Ван Цзи выдавало, что он едва сдерживает смех. Затем он опустился на колени перед Лю Хуэем и принялся тщательно счищать налипший на подол снег с грязью.
Лю Хуэй дрожал. Он уже и сам не знал, от холода ли или по какой-то иной причине. Он давно обучился искусству стирать из памяти страх, отвращение и всё то, чего не хотелось видеть. Поняв, что здесь остались только они вдвоём, Лю Хуэй с облегчением выдохнул. Доспехи были холодными, но руки того человека — тёплыми. Когда он смахнул снежинки с лица мальчика, Лю Хуэй вцепился в его руку, не желая отпускать. Прижав эти ладони к своим щекам и чувствуя их тепло, он разрыдался. На душе было так же, как в тот первый раз, когда он услышал цинь — он был глубоко потрясён. Оттого ли, что давно не чувствовал тепла чужой кожи? Или оттого, что спустя год кто-то наконец назвал его по имени? А может, он радовался, что этот человек не покинул его? Наверное, всё сразу.
Маленькие ручки Лю Хуэя прижимали ладони собеседника к щекам, он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза человеку.
Эти глаза напоминали ясную ночь праздника Циси, ночное небо, усыпанное сверкающими осколками звёзд. И эти похожие на прекрасное небо глаза тоже смотрели на него. Пусть в них таилась некая опасность, Лю Хуэя это не заботило.
— Тайцзы Лю Хуэй… почему ты пришёл сюда?
— Я слышал… звуки циня…
— …………
— Не знаю почему, но мне показалось, что именно сегодня эти звуки будут погребены под снегом и исчезнут…
Услышав это, Ван Цзи вдруг опустил голову и посмотрел на Лю Хуэя с трудноописуемым выражением лица. Даже старший брат никогда не смотрел на Лю Хуэя с таким серьёзным выражением, словно взрослый смотрит на взрослого. Так делали… только пугающий дядя и человек перед ним.
Лю Хуэй и сам не знал, почему так сказал. Просто — да, у него вдруг возникло такое предчувствие. Словно после этой ночи он больше никогда не услышит эти звуки циня. Как смерть муцинь и исчезновение старшего брата — они ушли навсегда и больше не вернутся.
— Старший брат внезапно исчез. Я ещё не научился считать дальше ста, но я прибавляю по одному числу в день, а досчитав до ста, начинаю заново, и повторил это уже трижды, а старший брат… так до сих пор и не вернулся. Я очень боюсь, что и эти звуки циня точно так же исчезнут и больше никогда не вернутся…
Не в силах объяснить всё чётко, Лю Хуэй начал запинаться, покраснел и опустил глаза.
Этот человек молчал, не отрывая взгляда от Лю Хуэя. Лишь спустя какое-то время он тихо заговорил.
— …Ты не хочешь, чтобы я исчезал?
— Да.
— Даже если однажды я потребую от тебя «——礼», всё равно?
«——» было словом, которого Лю Хуэй не понимал. И всё же, хоть он и недоумённо наклонил голову, на его замёрзшем лице изо всех сил проступила улыбка. Даже если он не понимал значения «——», это ведь не могло быть хуже того, что сделала с ним муцинь.
Доводящие до слёз звуки циня. Тепло чужой кожи. Человек, который не сбежит от Лю Хуэя. Этого было достаточно.
— Да.
В мгновение ока воздух словно застыл. Этот человек убрал руки от щёк Лю Хуэя и вместо этого крепко сжал его ладони.
— Тайцзы Лю Хуэй, ты пойдёшь со мной?
— О?
— Уйти со мной, покинуть этот город, бросить всё. Ты согласен?
Кружил сильный снегопад, падающие на костёр хлопья снега беззвучно таяли и исчезали.
Сжатые ладони дарили тепло — это было тепло, которого Лю Хуэй никогда прежде не ощущал. Если он уйдёт с этим человеком, то наверняка окажется в просторном и тёплом мире, который точно не будет таким холодным, как тот, где он находится сейчас. Но…
— Нет, я не могу пойти с тобой.
Он отказался с улыбкой. Отверг это нежное приглашение.
— Я не могу уйти, потому что моё место здесь, я должен ждать своего старшего брата. Пусть мне одиноко и грустно, пусть случилось много печального, я всё равно обязан ждать здесь. Если его никто не будет ждать, он ведь не захочет возвращаться, правда? Это единственное, что я могу сделать для старшего брата.
— …………
— Здесь правда много того, что я ненавижу. Другие старшие братья тоже пугающие, они мне не нравятся. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь, это так мучительно. Но даже так, здесь, на этом месте, осталось то, что мне дорого. Поэтому я не могу всё это бросить и уйти куда-то ещё, не могу бросить, не могу уйти… пока ещё не могу.
Он уже не помнил, какое выражение появилось на лице того человека, когда он это говорил.
— Я всегда так ненавидел муцинь, но когда она умерла, мне показалось, будто в моей груди зазияла чёрная дыра. Пусть это и не было чем-то, чем я дорожил, она всё же оставалась частью меня, от которой нельзя так просто отмахнуться… Я не могу всё это выбросить и уйти в другое место. Если я не заберу это с собой, я перестану быть самим собой. Поэтому я буду здесь, ждать возвращения старшего брата. Всем, что у меня есть, я не стану убегать или уходить.
Когда он изо всех сил выразил эти запутанные чувства, в которых и сам не мог разобраться, тёплая рука этого человека коснулась щеки Лю Хуэя.
— И до каких пор ты собираешься ждать?
— До тех пор, пока не буду уверен, что больше не нужен тем людям, которыми дорожу.
— И что ты сделаешь тогда?
— Тогда…
Лю Хуэй опустил голову. Он никогда не думал о том, что будет после. Он протянул руку и схватился за тёплую ладонь на своей щеке.
— …Тогда я смогу пойти с тобой? Ты согласишься подождать меня?
«Подождать, пока настанет этот день». Лицо того человека исказилось, он словно хотел улыбнуться, но в итоге это выглядело так, будто он плачет.
Боевое одеяние цвета глицинии затрепетало, и этот человек открыл рот.
— ————
Внезапно налетел сильный ночной ветер, закружив в бешеном танце крупные хлопья снега. Слова ответа этого человека развеялись по ветру, и Лю Хуэй ничего не услышал. В памяти запечатлелось лишь его отчётливое выражение лица в тот миг. Если сравнить старшего брата с хрупким стеклянным изделием, то этого человека можно было уподобить отполированному драгоценному мечу. Верно, он был так же прекрасен, как и подаренный старшим братом меч «Мо-се», и к тому же холоден, твёрд и силён. Этот человек был немного похож на «пугающего дядю», но в то же время совершенно от него отличался.
Эти руки подняли Лю Хуэя, доспехи цвета глицинии обдали его холодом, но Лю Хуэй не обратил на это внимания. Взгляд на окрестности с высоты был непривычен для Лю Хуэя, который вечно сидел на корточках на земле, опустив голову. Прежде никто и никогда не поднимал Лю Хуэя на руки подобным образом. Поэтому, если бы он ушёл с этим человеком, то наверняка смог бы часто видеть такие пейзажи. В глубине души Лю Хуэй невольно почувствовал лёгкое сожаление о том, что только что отказал ему.
— Тайцзы Лю Хуэй.
— Да.
— После сегодняшнего дня я покину этот город. И, должно быть, какое-то время мы больше не увидимся.
— Какое-то время? Нужно будет сосчитать больше ста дней?
— Нет, гораздо дольше. Придётся сосчитать гораздо, гораздо больше дней.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
