Ли Шэнь то и дело затаскивал Юй Шуня и Фэнчжу посмотреть на это, но в итоге они всегда обнаруживали в уборной Цзянь Вэньчжуна. Тогда Ли Шэнь вместе с примчавшимся следом Фэйсяном принимались ворчать: «Ну вот, опять», — и разочарованно уходили. А Цзянь Вэньчжун, к которому то и дело без спроса врывались и так же бесцеремонно уходили, чувствуя разочарование, лишь копил в душе обиду, и раны в его сердце долго не могли затянуться.
Когда письменная часть государственных экзаменов подошла к концу, Юй Шунь стал первым в истории простолюдином, занявшим в списке первое место — стал чжуанъюанем. Теперь оставалось лишь последнее испытание — дворцовый экзамен, который проводил лично король. Однако в назначенный день среди множества кандидатов Юй Шуня не оказалось.
Раздался отдалённый звук: «тук, тук, тук». Цзымэй, лениво проводивший время в тюремной камере, прислушался. Ему показалось, что это стук трости Юй Шуня, но это было невозможно.
Трость, которую изготовил Фэйсян, на самом деле не подходила Юй Шуню по росту — это можно было понять по звуку, с которым она касалась земли. Но так как Юй Шунь ничего не говорил, Цзымэй тоже предпочитал молчать… Он и правда был очень добр. Цзымэй посмотрел на зажатую в руках драгоценную ветку нандины. Плодов, которых поначалу было много, теперь почти не осталось. Желая сберечь последние ягоды, Цзымэй принялся жевать листья.
И сегодня вкус всё ещё не вернулся. «Цзымэй, когда красные плоды совсем исчезнут, случится что-то хорошее». В этот момент стук внезапно затих совсем рядом.
— Всё именно так, как я и говорил. Случилось нечто хорошее, верно, Цзымэй?
После паузы в три удара сердца Цзымэй невольно подскочил. По ту сторону решётки стоял Юй Шунь.
— А?! Юй Шунь?! Да подожди ты! Не могу поверить!! Почему ты разгуливаешь в таком месте? Сейчас ведь самое время для дворцового экзамена!
— М-м, я его прогулял.
— Прогулял?!
— Не бери в голову, я всё равно не собирался становиться чиновником. — Кто вообще пойдёт на аудиенцию к этому королю? Хм! — Ведь для меня нет ничего невозможного.
Цзымэй замер, а затем не сдержал смеха. Из уст Юй Шуня эти слова звучали как чистая правда.
Юй Шунь подошёл ближе и заглянул Цзымэю в глаза.
— Да, «всё в порядке». Ты действительно очень старался. Тебе ведь было тяжело одному? Я же говорил, что ты можешь прийти ко мне в любое время.
— Твои поступки совсем не вяжутся с твоей внешностью, ты вечно всё ставишь с ног на голову, Юй Шунь.
Юй Шунь отобрал у Цзымэя снадобье и не вернул его, дав взамен лишь другие лекарства и ветви нандины. А потом сказал: «Если захочешь вылечиться от зависимости, если захочешь кого-то убить или если снова захочешь того снадобья — приходи ко мне в любое время, я помогу тебе». Это было дерзкое, почти безрассудное лечение, бросающее вызов напрямую. «Пока не исчезнут красные плоды — пока тебе не перестанут быть нужны те красные пилюли, — я буду с тобой до самого конца».
С тех пор как он перестал принимать снадобье, в ту ночь Цзымэй наконец достиг предела в попытках сохранять рассудок, и тогда он исчез.
— Если бы люди сочли меня странным, я бы предпочёл умереть. Поэтому в ту ночь я и не явился.
— Нас недооценили. А ведь Фэнчжу говорил: «Если ты задумаешь недоброе, мы тебя остановим, а если тебе будет больно, мы поможем. Это и значит быть друзьями». Именно так он и сказал.
Цзымэй опустил голову. Пожёвывая листья нандины, он тихо извинился. В этот миг ему показалось, что во рту появился слабый горький привкус.
— Твой оберег сработал.
Когда он не мог уснуть, когда кружилась и болела голова, когда желание принять снадобье доводило до безумия, он ел плоды нандины, чтобы на время обмануть себя, ведь они были так похожи.
— Но в конце концов я всё же проиграл. Прости, Юй Шунь, я поступил с тобой ужасно.
Во рту стало очень горько.
— Нет, это была последняя точка. Ты правда очень старался. С тех пор ты ведь больше не хочешь принимать снадобье?
— Верно.
— Я же говорил тебе: «уже скоро». — Юй Шунь словно видел всё наперёд. — Юй Шунь, как ты узнал, что я в «том лесу»? Ты ведь специально пришёл туда один и нарочно уронил лекарство на землю, верно?
Тот порошок, который Юй Шунь сначала дал Цзымэю, он время от времени рассыпал в лесу. Из-за этого остальные трое каждый раз приходили в ярость.
— В этом не было бы смысла, если бы приём прекратился.
— Я не об этом спрашивал…
— В ту ночь ты тоже был там, не так ли?
В ту ночь, когда состоялась встреча с Хуан И, Юй Шунь видел силуэт Цзымэя.
Цзымэй слегка отвёл взгляд.
— Тот труп, что висел на дереве — это не моих рук дело.
— Я знаю. Господин Вэньчжун сказал, что это было самоубийство. Ты ведь на самом деле давно не возвращался в шестое общежитие, а жил в том лесу?
Цзымэй остолбенел:
— Как ты это понял?
— Потому что тебе, Цзымэй, становилось всё лучше и лучше. Еда, которую ты готовил, становилась всё нормальнее на вкус, и ты даже научился шить милые набедренные повязки. Ты наверняка думал: хоть я и не могу долго быть среди людей, я всё же хочу оставаться там, откуда виден свет и мои друзья. Если рассуждать так, то самым подходящим местом был тот лес. Ты ведь сам вырыл себе там какую-то нору и жил в ней?
— Угадал. — Поскольку он когда-то был солдатом, в подобных делах он знал толк.
— Цзымэй, почему ты не убил меня? У тебя ведь было столько возможностей. И когда мы жили в шестом общежитии, и когда переехали в тринадцатое.
Цзымэй так и не поднял на него руку.
— Более того, наёмные убийцы, пробравшиеся под видом патрульных, другие кандидаты, подосланные люди — ты ведь каждый раз защищал меня от них, не так ли?
— Это потому, что убить тебя должен был я сам.
— Но ты никого не убил.
— Я убил уже многих.
— На войне.
— Да, на войне. В те времена для сироты это был единственный способ прокормить себя. Даже девушку, мою первую любовь, я убил этими самыми руками.
— Девушку?
— Да, я влюбился в неё с первого взгляда. Она была такой милой, при этом умелой и очень доброй. Когда я впервые увидел Юй Шуня с распущенными волосами, мне показалось, что вы очень похожи.
Цзымэй подпёр щёку рукой и посмотрел на Юй Шуня. Она была дочерью вражеского полководца. В то время он получил приказ проникнуть к ней под видом служанки и, выждав момент, забрать голову генерала. Цзымэй безупречно служил девушке, завоевал её доверие, а затем приглянулся генералу, и тот велел ему согреть свою постель. Узнав об этом, девушка, изменившись в лице, бросилась к нему на помощь, но там она увидела лишь голову отца и его убийцу — Цзымэя.
Раз его увидели, оставался лишь один путь — лишить свидетеля жизни. И тогда Цзымэй задушил ту добрую девушку, что примчалась спасать его, свою первую любовь.
— Я убил её, потому что таков был приказ. Для солдата, каким бы безрассудным ни был приказ, он не подлежит обсуждению. Потому что абсолютное подчинение — это природа солдата.
На войне Цзымэй совершил множество «подвигов», но… он так и не смог забыть ту девушку. Быть может, именно в тот миг он осознал, что с ним самим, возможно, что-то не так.
— Родиться прямо в разгар войны… к тому времени, когда я начал что-то осознавать, смерть уже ходила за мной по пятам с утра до вечера. Либо ты убиваешь, либо тебя убивают. Стоило прозвучать медному гонгу, как ты тут же вскакиваешь, готовясь к бою. Вот такой была наша «повседневная жизнь». Конечно, изредка случались перемирия, но это было лишь затишье перед неизбежным возвращением на фронт. Так было с самого детства, всегда. А потом в один прекрасный день нам вдруг объявили, что «такой жизни» больше не будет, и велели жить «счастливо» и «спокойно». Дали немного денег и попрощались. Но что же нам делать, если мы не знаем ничего, кроме «той жизни»? Прежде чем выставлять нас за дверь, научили бы сначала, как это — жить так называемой «счастливой и спокойной жизнью»!
Юй Шунь молча прислушивался. Цзымэй же говорил сбивчиво, словно пытаясь привести в порядок собственные чувства, — его речь была нескладной и медленной.
— Полученные деньги мгновенно закончились, а кроме как воевать, мы ничего не умели. Почти все мои товарищи очень скоро опустились на дно, превратившись в тех, кого все ненавидят: в бродяг, разбойников и им подобных. Совсем как Ли Шэнь, они от душевного смятения повсюду сеяли хаос, становились преступниками, совершали дела одно хуже другого и так катились всё ниже и ниже.
— А ты?
— У меня был друг. Я был простым солдатом, а он — писарем. Очень умный. Пока служил, просил других учить его грамоте, одалживал книги для чтения. Когда война закончилась, я понятия не имел, что делать, а у него была цель. Он учился не покладая рук, без конца занимался и в итоге занял второе место на экзамене в провинции Цзычжоу. Его звали Лю Цзымэй.
Услышав это, даже Юй Шунь невольно округлил глаза.
— Лю Цзымэй…
— Да. Хотя мы оба были одиноки, он совершенно отличался от меня — он был по-настоящему выдающимся человеком. Но вскоре после того, как он сдал экзамен в Цзычжоу… он покончил с собой. Знаете, я нисколько не удивился. И я не думаю, что его кто-то убил. Просто больше половины моих товарищей наложили на себя руки. Я лишь подумал: «А… даже Цзымэй…» — и только.
Цзымэй посмотрел на свои слегка дрожащие руки.
— Какое-то время после войны я ещё казался себе нормальным… Но постепенно что-то в теле начало давать сбой. У товарищей было так же — мы все издавали дребезжащие звуки, словно сломанные повозки. Но лекари говорили, что с нами всё в порядке. Почему так? Я совершенно не понимал. Тогда Цзымэй утешал меня, говорил, что всё наладится, но теперь я думаю, что он, должно быть, чувствовал то же самое, что и я. А я только и делал, что без умолку твердил ему о своих бедах.
Лицо Цзымэй исказилось в подобии плачущей улыбки.
— Он наверняка… из последних сил заставлял себя стараться, но в конце концов… понял, что больше не может…
Неизвестно, что стало той последней каплей, переполнившей чашу, но нить, за которую он отчаянно цеплялся, оборвалась. И потому Цзымэй тоже почувствовал, что больше не в силах это выносить.
Цзымэй долго стоял в оцепенении перед телом и, наконец, медленно подобрал лежавшую рядом экзаменационную табличку. Это была единственная вещь, оставшаяся от одинокого, не имевшего ничего за душой друга.
— Я начал подумывать о том, чтобы принять чей-нибудь заказ на убийство, и вскоре получил от одного влиятельного аристократа предложение убить Чжэн Юйшуня вместе со всеми остальными. Мне дали огромную сумму денег. В тот миг я лишь почувствовал: «А… я снова вернулся на поле боя», — и задрожал от волнения.
Вспоминая тот душевный подъём, который он ощущал на войне, Цзымэй содрогнулся. В то же время он осознал, что и впрямь ненормален и способен выживать только таким способом. Как бы он ни старался, в конечном счёте он лишь превратится в того, кто приносит беды людям, живущим обычной жизнью.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
