Цуй Цзиньчжи, услышав это, сквозь зубы процедил:
— Именно из-за этих твоих слов Хуаншан принял окончательное решение. Когда шла война в Наньцзяне, разве мои старшие братья действительно случайно погибли на поле боя? Нет! Это Хуаншан втайне подстроил всё! С того самого дня наша семья Цуй уже не смогла подняться. И всё из-за тебя!
Ли Шу побледнела и покорно кивнула:
— Да, с того момента ты считал, что ради того, чтобы выслужиться перед Хуаншаном, я наплевала на жизнь и смерть твоей семьи Цуй. Ты даже верил, что это я оклеветала вас, что и привело к окончательному упадку дома Цуй.
Дело Цин Ло было совсем не важным, важной была неизгладимая вражда по крови.
В то время она только недавно вышла из Холодного дворца и не обладала политическим чутьем. Она не знала, что император Чжэнъюань как раз ломал голову над тем, что делать с семьей Цуй, и не догадывалась, что её случайное слово согласия приведет к смерти двух братьев Цуй Цзиньчжи.
Ли Шу приоткрыла рот, желая оправдаться, но не знала как. Она чувствовала себя невиновной — ведь это была всего лишь одна фраза, — но в то же время считала себя виноватой, потому что Фухуан прислушался к её словам, что впоследствии и привело к краху семьи Цуй.
Пять лет несчастливого брака, пять лет холодного обращения — наконец-то нашлась причина. Это не имело отношения ни к каким любовницам или другим женщинам. Это была месть за убитых братьев. Он ненавидел её, но в итоге всё же женился на ней. Днями и ночами он жил с ней, разделенный морем кровной вражды, и каждый раз, глядя на неё, вспоминал о гибели своих братьев.
Поэтому всё, что он делал, будь то холодность или ненависть, имело под собой основание.
Ли Шу раньше так не считала, но сейчас в её голове эхом отдавались лишь два слова: она заслужила. Все страдания пятилетнего брака — она их заслужила.
Ли Шу больше не смела встречаться с полным ненависти взглядом Цуй Цзиньчжи. Ненависть была почти осязаемой, она заставила её отступить на шаг. Увидев её мучения, Цуй Цзиньчжи разжал руки.
Походка Ли Шу стала неверной, она почти не могла устоять на ногах, как вдруг сзади протянулись руки и крепко поддержали её.
Эти руки излучали тепло. Ли Шу обернулась и увидела лицо Шэнь Сяо.
Должно быть, он только что вернулся в столицу из Лофу: на нём всё ещё была дорожная пыль, на подбородке виднелась щетина, а в глазах сквозила усталость.
Неизвестно, когда он пришел в тюрьму и слышал ли он весь разговор.
— Шэнь Сяо…
Ли Шу позвала его, но Шэнь Сяо не посмотрел на неё, его взгляд был направлен прямо на Цуй Цзиньчжи.
Он прижимал Ли Шу к себе и после долгого молчания внезапно заговорил:
— Цуй-дажэнь, вы настоящий трус.
В его голосе сквозило неприкрытое презрение.
Цуй Цзиньчжи резко вскинул голову, его глаза были полны ярости.
Шэнь Сяо встретил его взгляд и усмехнулся:
— Что вы так на меня смотрите? Не согласны?
— Смерть ваших братьев и упадок рода вы целиком и полностью возложили на Ли Шу, на те невесомые восемь иероглифов. Тогда я задам вам лишь один вопрос: если бы у Его Величества не было никаких подозрений в отношении вашей семьи Цуй, разве смогла бы Ли Шу одними только восемью иероглифами изменить помыслы государя?
Ли Шу замерла. Голос Шэнь Сяо звучал сурово:
— В те годы влияние вашей семьи Цуй было безграничным, а Его Величество страдал от засилья великих кланов. Многие его указы саботировались, и ему было необходимо сокрушить мощь аристократии. Ваша семья Цуй первой попала под удар. Государь давно принял решение, ему лишь не хватало повода. Даже если бы не было Ли Шу, даже если бы не было войны в Наньцзяне, случились бы другие сражения. Вашим братьям суждено было погибнуть на поле боя, а военной власти вашей семьи — суждено было вернуться в руки короны.
— Вы вообразили, что все ваши сегодняшние страдания вызваны теми восемью иероглифами Ли Шу, поэтому долгие годы вы обходились с ней холодно, даже ненавидели её, не считаясь с её чувствами и растаптывая её любовь.
— Вы не смеете ненавидеть стоящего высоко над вами императора, поэтому вам остается лишь выплескивать всё свое негодование на Ли Шу. Вы обманываете самого себя, полагая, что если бы не те восемь иероглифов Ли Шу, ваши братья не погибли бы, а ваша семья Цуй всё так же пребывала бы в милости и почете…
Голос Шэнь Сяо внезапно сорвался на крик, в холодной и тихой камере он сурово допрашивал Цуй Цзиньчжи:
— Говорите! Вы действительно думаете, что они бы не погибли?!
Цуй Цзиньчжи под напором слов Шэнь Сяо лишился дара речи и долго хранил молчание. В тишине тюрьмы слышалось лишь его тяжелое, прерывистое дыхание.
Острые слова Шэнь Сяо лишили его возможности сопротивляться. Спустя долгое время он, стиснув зубы, внезапно холодно рассмеялся:
— Шэнь-дажэнь мастер слова, мне в споре с вами не сравниться. Ныне Восточный дворец пал, великие кланы низвергнуты, а выходцы из бедных семей заняли их места, и в одночасье появилось бесчисленное множество новых знатных особ. Шэнь-дажэнь — лучший среди них, молодой талант, пользующийся огромным влиянием, поэтому ваши речи, естественно, полны высокомерия. Я же, Цуй, всего лишь представитель пришедшего в упадок рода, который давно вытеснен. Мне ни в чем не сравниться с Шэнь-дажэнем.
Его тихий смех эхом разнесся в темноте тюрьмы:
— Но, Шэнь-дажэнь, кое о чем вам ни в коем случае нельзя забывать… Чем дольше выходец из бедных семей занимает высокий пост и пускает корни при дворе, тем больше у него шансов самому стать новым великим кланом. Шэнь-дажэнь сейчас торжествует, но неужели вы действительно считаете себя победителем в политической борьбе? Рано или поздно вы сами, или ваши потомки, окажетесь в моем нынешнем положении.
Старое исполинское дерево пало, и солнечный свет наконец пробился в темный, не видевший неба лес. Тогда бесчисленные маленькие деревца, которые раньше не могли получить тепла, начали жадно впитывать питательные вещества и стремительно расти. Настанет день, когда и они вырастут в великанов, и их кроны так же закроют землю, забирая весь свет себе и не оставляя внизу ни единого свободного клочка.
На месте павшего старого дерева вырастает новое.
Цикл повторяется. Полно чиновников в алых и фиолетовых мантиях, и кроме сменившихся имен, всё остальное остается прежним.
Сегодня вы победили меня, завтра придет кто-то другой и победит вас.
Какое вы имеете право так со мной разговаривать? Только когда вы действительно дойдете до такого же тупика, как я сегодня, вы сможете понять всё, что я совершил.
Цуй Цзиньчжи видел всё слишком ясно: придворная политика — это не что иное, как «ты заменяешь меня, а он придет заменить тебя».
Кто же знал, что Шэнь Сяо, услышав это, ничуть не смутится. Он даже слегка улыбнулся:
— Цуй-дажэнь говорит совершенно верно, вот только… есть одна вещь, с которой я не могу согласиться.
— Всегда будут богатые и бедные, всегда будут высокопоставленные и ничтожные, это закон, который никто не в силах изменить.
— Знает ли Цуй-дажэнь, в чем его ошибка? В богатстве или знатности нет греха, но попытка сохранить эту знатность навечно — вот это величайшее заблуждение. Чтобы вечно процветать, вы боитесь любой силы, приходящей снизу. Вы пытаетесь перекрыть все пути наверх для бедных и незнатных людей, вы хотите, чтобы общество стало подобно стоячей воде. Вы хотите, чтобы благородные вечно оставались благородными, а подлые — подлыми.
Сказав это, Шэнь Сяо присел на корточки и сквозь тюремную решетку встретился взглядом с Цуй Цзиньчжи.
— Цуй-дажэнь, на мой взгляд, вы законченный трус. Потому что вы и ваши великие кланы, кажущиеся неуязвимыми и высокомерными, на самом деле лишь сидите на своих золотых и драгоценных местах, дрожа от страха. Вы боитесь, что выходцы из бедных семей окажутся способнее вас. Вы боитесь, что как только мы обретем силу, мы полностью вытесним вас. Именно поэтому вы пытались изо всех сил задавить меня, пока я еще не возвысился. Вы боялись, что когда я вырасту, я окончательно низвергну вас.
— Но я не такой, как вы. Я никогда ничего не боялся. Пусть талантливые люди идут вверх, я ни в коем случае не стану преграждать им путь. Я никогда не боялся, что кто-то станет угрозой моему положению. Будут богатые, будут и бедные, но пока существует круговорот между верхами и низами, пока никто не остается богатым или бедным навечно — этого достаточно.
***
Восемь иероглифов (八个字, bā gè zì) — лаконичное высказывание; в данном контексте фраза, определившая судьбу клана.
Алые и фиолетовые мантии (朱紫, zhū zǐ) — цвета одеяний высших чиновников в древнем Китае, символ власти и статуса.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
