Он всегда был благородным гунцзы из именитого рода и никогда прежде не выглядел столь жалко.
Когда он только что бросился к ней и обнял, его тело заметно дрожало. Он тоже никогда не пребывал в таком сильном испуге.
Но Ли Шу, видя всё это, лишь отвернулась, не желая больше смотреть на Цуй Цзиньчжи. Она уставилась вперёд и холодно произнесла:
— Нет, прошлую ночь я провела одна.
*
По горной тропе они наконец добрались до храма Цяньфу.
Стражники уже сообщили новость о спасении гунчжу, и в храме Цяньфу вовсю кипела работа: служанки привели в идеальный порядок жилые покои, нагрели воду для купания, приготовили постную еду, подготовили чистую одежду, бинты и мази, а также сварили обычные снадобья от простуды.
Стоило гунчжу чего-то пожелать, как это тут же исполнялось.
Когда носилки-хуагань доставили к воротам храма Цяньфу, старый настоятель уже ждал у входа.
Хотя монахи и должны были отринуть пять скандх [1], старому настоятелю казалось, что за прошлую ночь он познал все семь чувств и шесть желаний [2]: от страха и отчаяния до внезапного ликования после получения добрых вестей.
Если бы с гунчжу действительно что-то случилось… глядя на состояние Цуй-дажэня, можно было не сомневаться, что всем в храме пришлось бы отправиться за ней в могилу!
Видя приближающиеся хуагань, старый настоятель готов был громко возблагодарить Будду за покровительство. Он уже собирался выйти вперёд, чтобы принести гунчжу свои извинения, но столкнулся с ледяным взглядом фениксовых глаз фума, который заставил его замереть на месте.
Только тогда старый настоятель разглядел, что гунчжу, прислонившись к спинке хуагань, уже уснула.
Стражники бесшумно опустили носилки на землю. Ли Шу не проснулась, и Цуй Цзиньчжи, перешагнув через шесты хуагань, одной рукой обхватил её за спину, а другую подвёл под колени, поднимая на руки.
Его руки держали её очень надежно; он зашагал к воротам храма Цяньфу.
Старый настоятель поспешно уступил дорогу.
Храм Цяньфу был личным храмом гунчжу, и она одна полностью его содержала. Поэтому старый настоятель был хорошо знаком с Ли Шу.
Гунчжу была человеком крайне практичным и ценила лишь ту выгоду, которую можно было извлечь в настоящий момент. Она никогда не верила в буддийское учение, добро и зло, будущую жизнь и прочие туманные вещи. В других частных храмах настоятели ежедневно читали хозяевам проповеди, но в храме Цяньфу монахи не знали никаких сутр, кроме мантры перерождения.
Лишь однажды она проявила тень суеверия. Вскоре после свадьбы с помощником министра Цуем она специально приехала сюда, чтобы вытянуть гадательную палочку.
Она спрашивала о брачном союзе.
И вытянула самое несчастливое предсказание.
Она не просила никого толковать гадание, лишь горько усмехнулась:
— Видно, такова моя судьба.
Она была искусна в интригах и очень умна, всегда держа всё под контролем.
То был единственный момент, когда она выказала бессилие перед обстоятельствами.
С тех пор старый настоятель знал, что жизнь гунчжу и фума не была благополучной.
*
Каким бы ровным ни был ход хуагань, на горной тропе неизбежно возникало лёгкое покачивание. Оно не раздражало, а скорее убаюкивало, так что Ли Шу, сидя в носилках, сама не заметила, как закрыла глаза.
Но спустя какое-то время она вдруг почувствовала, что это приятное покачивание исчезло, а сама она прижимается к чему-то твёрдому.
Ли Шу ощутила перемену, и сон мгновенно улетучился. Она открыла глаза: сначала увидела омытое дождём небо, а затем — напряжённую линию подбородка Цуй Цзиньчжи. Он смотрел прямо перед собой и шёл вперёд, неся её на руках очень уверенно.
Но Ли Шу чувствовала себя в объятиях Цуй Цзиньчжи крайне неуютно, поэтому тут же зашевелилась.
Цуй Цзиньчжи поспешно остановился и опустил голову, глядя на неё:
— Ты проснулась?
Ли Шу лишь ответила:
— Опусти меня. У меня ноги не сломаны.
Цуй Цзиньчжи хотел было что-то возразить, но, натолкнувшись на её холодный взгляд, промолчал и осторожно опустил Ли Шу на землю.
Только тогда Ли Шу поняла, что уже стоит перед входом в загородную усадьбу. После вчерашнего ливня двор был чисто умыт, и лежащие повсюду синие кирпичи поблёскивали влагой.
Служанки во дворе суетились, и лишь один человек неподвижно стоял на коленях в самом центре. Она была насквозь промокшей — очевидно, простояла так всю ночь, не шелохнувшись. Это была Хун Ло.
Увидев Ли Шу, одна из служанок радостно воскликнула:
— Гунчжу вернулась!
Все замерли, бросив свои дела. Несколько старших служанок поспешно подошли и подхватили Ли Шу под руки.
Услышав «гунчжу», Хун Ло резко обернулась. При виде Ли Шу её глаза засияли, но в ту же секунду из них хлынули слёзы.
Хун Ло поползла на коленях к Ли Шу, горько рыдая и стирая колени о камни.
Она склонилась у ног Ли Шу, собираясь отвесить поклон, но перед ней возникли сапоги Цуй Цзиньчжи. Хун Ло услышала его ледяной голос:
— Уведите её!
Гунчжу упала с обрыва, и Хун Ло должна была понести наказание первой!
А также все стражники, сопровождавшие Ли Шу в храм Цяньфу — никто не смог бы избежать ответственности! Раз с госпожой случилась беда, виноваты слуги, которые не доглядели.
Всю прошлую ночь Цуй Цзиньчжи был занят поисками Ли Шу, и только сейчас его гнев разгорелся в полную силу.
Слуги Цуй Цзиньчжи, получив приказ, схватили Хун Ло за руки и потащили прочь. Она лишь плакала, не смея молить о пощаде.
Гунчжу упала с обрыва, и в чём бы ни была причина, вина всегда лежала на слуге.
Ли Шу мгновенно помрачнела и громко крикнула:
— Стоять!
— Кто велел Хун Ло стоять на коленях?
— Я, — ответил Цуй Цзиньчжи.
Ли Шу повернулась к нему, её голос звучал отчуждённо:
— Цуй Цзиньчжи, ты не забыл ли, что Хун Ло — моя служанка, а не твоя?
— Своих людей могу наказывать только я. Никто другой не смеет тронуть и волоска на их голове!
Он наказывает Хун Ло?
По какому праву он наказывает Хун Ло!
И из-за чего она, Ли Шу, упала с обрыва!
[1] Пять скандх пусты (五蕴皆空, wǔ yùn jiē kōng) — буддийское понятие о том, что пять составляющих, из которых состоит личность, лишены постоянной сущности.
[2] Семь чувств и шесть желаний (七情六欲, qī qíng liù yù) — китайское обозначение всей совокупности человеческих эмоций и страстей.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
