Звучным и приятным был гул колесницы,
Когда прославленный царь Бхарата,
Влекомый своими горячими конями,
Въезжал в пределы города Айодхьи.
Мраком и унынием веяло там от каждого дома,
Ставшего приютом для кошек и сов;
Словно пали на всё полуночные тени,
Укрыв город самой черной мглой.
Так меркнет и тускнеет Рохини, милая супруга того,
Кто ненавистен Раху,
Когда сияет она в вышине одиноко,
А тень демона ложится на неё.
Словно ручей, иссушенный летним зноем,
Едва струящийся со склона родного холма,
С умирающей рыбой в пересохших заводях
И изнывающими от жажды птицами на берегах.
Словно пламя жертвенное, что ярко пылает,
Пока священное масло служит ему пищей,
Но гаснет, оставшись без приношений,
Становясь тусклым, холодным и мертвым.
Подобно доблестному воинству на широкой равнине,
С разбитыми доспехами и убитыми вождями,
Где воины, слоны и кони,
Смешавшись в диком смятении, истекают кровью.
Словно земля, что, исчерпав запас добродетели,
Колеблется в самом своем основании;
Подобно печальной падшей звезде,
Утратившей свой чудесный свет.
Так же скорбна в своем упадке
Была эта печальная и безутешная обитель.
Тогда доблестный и благородный Бхарата, стоя в колеснице,
Так обратился к тому, кто правил конями:
— Почему улицы Айодхьи так безмолвны?
Где звуки лиры и лютни?
Почему не слышно сегодня, как прежде,
Песен искусных певцов?
Где венки, что они привыкли плести?
Где цветы и хмельное вино?
Где прохладный, освежающий аромат
Сандаловой пыли, смешанной с алоэ?
Грозного рева слонов,
Шума колесниц я больше не слышу;
И радостное ржание коней
Не приветствует меня на пути.
Юноши Айодхьи с тех пор, как Рама ушел,
Утратили вкус к радостям жизни;
Мужи её не выходят больше в свет
И не носят на шеях ярких гирлянд.
Все горюют об изгнанном Раме: пиршества,
Веселье и песни умолкли.
Подобно черной ночи в час потопа,
Город погрузился в мрак и уныние.
Когда же придет он, чтобы озарить их радостью,
Словно благодатный праздник?
Когда мой брат, подобно облаку
На исходе лета, принесет отраду народу?
Затем герой проехал по улицам
И вошел в обитель своего отца,
Похожую на опустевшее львиное логово,
Оставленное властелином людей.
Он прошел во внутренние покои,
Прежде счастливый приют многих жен,
А ныне сумрачные, печальные и унылые,
Темные, как тот древний безлунный день,
Когда боги рыдали в диком смятении;
Там пролил он множество слез.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
