— Взгляни, брат, взгляни, —
так воскликнул Рама
на лесистых склонах
темного Мальявана 618, —
гряда облаков, подобно величественным горам,
застилает небо сгущающейся тенью.
Девять месяцев несли эти облака бремя,
зачатое от пылающих солнечных лучей,
и, испив из морей, они дают ныне плод,
роняя свое потомство на землю.
Кажется, будто в такую пору легко
взойти по этой лестнице из туч
и, достигнув благополучно вершины,
украсить солнце цветочными венками.
Посмотри, как отблеск вечерней зари
окаймляет пушистые облака над головой,
пока всё небо не покроется полосами и чертами,
подобно багряным, сочащимся кровью ранам,
или же бескрайний небесный свод
кажется томящимся от любви влюбленным:
бледный от легких облаков, он вздыхает
в веянии нежного пролетающего мимо ветерка.
Посмотри, как побуревшая от палящего зноя земля,
омытая недавними ливнями,
изливает потоки слез,
подобно Сите, обезумевшей от мучительных страхов.
Так мягко веет этот рожденный облаками прохладный ветерок
сквозь ветви камфорных деревьев,
что, кажется, его можно было бы собрать в пригоршни
и испить, словно из чаши.
Взгляни, брат: тот скалистый обрыв,
где благоуханные кусты плачут дождевыми каплями,
подобен Сугриве в час, когда
на его чело возливали царственный елей.
Словно ученики за своими трудами,
предстают эти холмы с их туманными вершинами:
одеяния из шкур черных антилоп 619,
сотканные из туч,
окутывают их формы, подобно подобающим плащам;
каждый поток, низвергающийся с круч,
заменяет священный шнур 620.
И ветры, что стонут в их пещерах
Звучит как подтон голоса.
621
— С востока на запад полыхают багряные молнии, и под золотой плетью великое небо, подобно благородному коню, утробно стонет при каждом призыве к бегу. Та молния, что пронзает гигантскую тучу цвета соболя, напоминает мне мою преданную Ситу, прижатую к груди демона в отчаянной борьбе. Смотри: на тех горных хребтах стоят нежные кустарники, чьи почки и цветы раскрываются. Ласковый дождь утоляет их скорбь и роняет свои жемчужины на лепестки и листья. Но все их восторги лишь ранят меня насквозь и вновь пробуждают мою томящую любовь.
622
Теперь в воздухе не кружат дикие птицы, и каждая лилия смыкает утомленные очи; а цветы распускающегося жасмина возвещают, что закатное солнце перестало сиять. Ни один вождь более не жаждет завоеваний, но возвращается со своим войском домой; ибо дороги и честолюбивые мечты царей сокрылись под ниспадающими потоками.
Это дождливый месяц,
623
в котором
Самана 624
священные песнопения начинаются.
Ашадха 625
миновала, ныне владыка Кошалы 626
собрал весенний урожай 627
и пребывает в своем дворце, свободный
от всякой насущной заботы.
Полна луна, и яростная, могучая,
неудержимая Сарджу 628 ревет так,
словно толпы Айодхьи выбежали встречать
своего царя с гулким кличем.
В это благодатное время покоя и отдыха
ни одна забота не тревожит сердце Сугривы:
враг, мешавший его миру, повержен,
и царица, и царство вновь принадлежат ему.
— Увы, мой жребий куда суровей:
я томлюсь, лишенный и царства, и царицы,
и, подобно подмытому паводком берегу,
оседаю под бременем своей скорби.
Тяжким грузом ложатся на душу мои несчастья,
и эти долгие дожди сковывают наши действия,
в то время как Равана кажется врагом более могущественным,
чем я смею надеяться одолеть.
Я видел, что дороги размыты дождями,
я знал, что надежды на войну тщетны;
и я не мог призвать Сугриву выступить,
хоть он и готов помочь моему делу.
Даже теперь я едва решаюсь понукать моего друга,
от которого зависят его род и царство,
который после трудов и опасностей
наконец счастлив со своей царицей.
Сугрива и сам после отдыха поймет,
что пришел час нанести удар;
его благодарная душа не позабудет
моей помощи и не отвергнет долг.
Я знаю его благородное сердце, а потому
с уверенностью жду того часа,
когда он явит свое дружеское рвение,
и ручьи вновь потекут безмятежно.
629
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
