От управы Сиань до этих мест тысяча ли, к тому же Чжао Лин уже отошел от дел. Зачем ей было просить Чжао Лина выступать посредником?
— Девятый господин согласился? — Она пристально посмотрела Чжао Лину в глаза.
Чжао Лин никогда не видел Фу Тинъюнь столь резкой и проницательной, потому невольно замер.
Это замешательство лишь усилило недовольство Фу Тинъюнь:
— Вражда между родом Тан и родом Фэн вспыхнула из-за контрабанды соли. Раз у Тан Дайшаня нет иных наследников, кроме Тан-гунян, и раз она решила бросить торговлю солью, вражда между родами исчерпана. Зачем ей посредник в твоем лице?
Неужели с умом Чжао Лина он сам этого не понимал? Почему же он колебался? Или все дело в том, что с прошением к нему обратилась именно Тан-гунян?
— Многих вещей ты не знаешь, — произнес Чжао Лин. — Они враждовали много лет, и дело не просто в обидах — там замешаны человеческие жизни. Отступиться не так-то просто…
— Значит, Девятый господин уже дал согласие Тан-гунян выступить посредником между родами Тан и Фэн? — с тяжелым чувством спросила Фу Тинъюнь.
— Нет… — Чжао Лин вспомнил, с каким трудом Фу Тинъюнь продумывала каждый шаг, вспомнил радость Ян Юйчэна, Цзинь Юаньбао и остальных, и у него не было желания снова впутываться во все это.
— О чем же тогда сомневается Девятый господин? — тут же возразила Фу Тинъюнь. — Чем давать человеку ложную надежду, протягивая время, не лучше ли отказать ясно и прямо? Быть может, она найдет посредника куда подходящее. Поступая так, ты не помогаешь ей, а лишь затягиваешь дело.
Чжао Лин и сам это понимал.
— Но перед смертью почтенный Тан наказом велел Тан-гунян найти меня, чтобы я помог ей избавиться от притеснений рода Фэн, — с горькой ухмылкой ответил он. — Род Тан занимался контрабандой соли еще при старшем поколении, скопив огромное состояние. У Тан-гунян нет ни братьев, ни сестер, кто мог бы поддержать ее…
Фу Тинъюнь пришла в неистовый гнев.
У кого в этом мире нет своих невзгод? Тан-гунян вовсе не умирает с голоду, а ты, Чжао Лин, не милосердный Бодхисаттва Гуаньинь, спасающая от страданий! С чего вдруг ты проникся таким состраданием? Вспомнил бы, как в свое время сам едва не задушил меня!
За дверью раздался мягкий женский голос:
— Девятый господин, я слышала, к вам прибыл гость? Позволено ли мне засвидетельствовать свое почтение?
Фу Тинъюнь не нужно было угадывать: так говорить с Чжао Лином могла лишь та самая Тан-гунян.
Гость? Прекрасно, значит, теперь она — всего лишь гостья? А девица Тан? Неужели она здесь хозяйка?
Фу Тинъюнь пристально смотрела на Чжао Лина.
Чжао Лин вполголоса шепнул ей: «Это Тан-гунян», — и поспешно достал из шкафа халат-даопао, сшитый Фу Тинъюнь, чтобы облачиться в него.
Увидев это, Фу Тинъюнь почувствовала, как на душе немного отлегло.
Но кто же знал, что в следующее мгновение Чжао Лин встанет прямо, словно сосна, а на его лице появится мягкая, обходительная улыбка. В нем проступило спокойствие и достоинство человека, закаленного годами — точно глубокая вода или крепкий камень.
Словно от переизбытка сладости, в груди у Фу Тинъюнь внезапно подступила едкая горечь.
Затем она увидела, как в комнату плавной походкой вошла красавица.
Ее волосы были уложены в прическу «упавшая с лошади»1, на ней была белая флеровая блуза. Сияющие глаза, белоснежная кожа, изящные брови, точно нарисованные темной тушью, — ее утонченная, свежая красота заставляла забыть о суете.
Увидев Фу Тинъюнь, вошедшая на мгновение замерла от восхищения, но изумление тут же сменилось лучезарной улыбкой:
— Какая красивая сестрица! — произнесла она и повернулась к Чжао Лину: — Не подскажете, кто эта госпожа?
Чжао Лин с улыбкой ответил:
— Это сяоцзэ Фу!
Девица Тан склонилась в поклоне-фули и приветливо произнесла:
— Сяоцзэ Фу!
«Сяоцзэ Фу!»
Он представил ее сяоцзэ Фу2!
Кончики пальцев Фу Тинъюнь похолодели.
Значит, для него она — всего лишь «сяоцзэ Фу»!
Точно так же, как и Тан-гунян.
Разница лишь в том, что к одной обращаются «девица», а к другой — «молодая госпожа».
Как досадно, что она с такой надеждой ждала… верила, что занимает в его сердце особое место!
Она вспомнила нежный взгляд, которым он смотрел на нее под чистым светом луны в Праздник середины осени; вспомнила тепло его шубы, в которую она куталась; вспомнила его серьезное, точно дающее клятву выражение лица, когда он передавал ей купчие на земли и дом; вспомнила ту сладость, что наполняла ее сердце каждый раз при мысли о нем; вспомнила страх, охвативший ее при вести о его возможном поражении; вспомнила те три стрелы, поразившие Фэн Даху… Но даже если так, она должна спросить прямо: почему он поступает с ней так? Неужели все это было лишь ее собственными иллюзиями? Неужели она просто тешила себя несбыточными надеждами?
Даже если она потерпела полное поражение, она не могла позволить себе потерять лицо перед этой девицей Тан. Потерять сдержанность — означало проиграть окончательно.
Ей следовало ласково спросить у Тан-гунян, когда та прибыла, привыкла ли к жизни в Няньбо, не требуется ли ей помощь… Умом она все понимала, но силы словно покинули ее тело, и удерживать эту маску сдержанности более не было сил.
Она чувствовала лишь невероятную усталость.
Такую усталость, какую не испытывала никогда в жизни.
Кем же она была для него?
До чего смешно!
Следуя за ним из управы Сиань в Чжанъе, а из Чжанъе — в Няньбо… она лишь обрекла себя на унижение!
В глубине души Фу Тинъюнь зародились глубокое отвращение и опустошающая апатия.
Она отдала Чжао Лину даже собственное достоинство. Что у нее осталось? Что сохранилось?
— Чжао Лин! — Пелена слез застлала ее глаза. — Отныне между нами все кончено! Иди своей широкой дорогой, а я пойду своей узкой тропой3.
Она бросилась прочь.
- Прическа «упавшая с лошади» / Дуомацзи (堕马髻 / duòmǎjì) — классическая китайская женская прическа, при которой пучок волос асимметрично смещен в сторону и слегка спущен к плечу, имитируя изящную растрепанность.
↩︎ - Сяоцзэ (小姐 / xiǎojie) — буквально «молодая госпожа». Это традиционное уважительное обращение слуг и посторонних людей к незамужней дочери из знатной, богатой или чиновничьей семьи.
↩︎ - «Ты иди по своей широкой дороге, а я пойду по своей узкой тропе» (你走你的阳关道，我过我的独木桥 / nǐ zǒu nǐ de yángguān dào, wǒ guò wǒ de dúmù qiáo) — известная китайская поговорка, означающая полный разрыв отношений и окончательное расхождение жизненных путей.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
