В ту ночь Фу Тинъюнь впервые за долгое время спала безмятежно.
Проснувшись наутро, она пусть и не выглядела совсем бодрой, но лицо её посвежело и обрело здоровый румянец — не сравнить с прежней болезненной бледностью. Это посеяло сомнения в душе мамушки Чэнь, и та то и дело бросала на неё подозрительные взгляды.
«Мучайся в догадках!» — злорадствовала про себя Фу Тинъюнь. Она нарочно высоко подняла подбородок и слегка улыбнулась, а в голосе её появились мягкие, ласковые нотки.
Мамушка Чэнь лишь хмурила брови.
Фу Тинъюнь сделала вид, будто ничего не замечает, и отправилась к Ханьянь.
Девушка лежала в постели, но, увидав хозяйку, попыталась подняться:
— Сяоцзэ !
Фу Тинъюнь осторожно придержала её за плечи:
— Как ты? Лучше? — Она слегка приподняла штанину, чтобы осмотреть рану.
Нога была страшной: распухшая и багровая.
— Всё в порядке, всё в порядке! — испугавшись, что хозяйка расстроится, Ханьянь торопливо опустила штанину. — Наставница Гохуэй сказала, через пару дней я уже смогу вставать.
В комнату с чаем вошла Люэ:
— Сяоцзэ, я слышала, мамушка Чэнь вчера ночью дежурила под вашими окнами?
— Не обращай на неё внимания, — ответила Фу Тинъюнь. Ей не хотелось впутывать служанок еще сильнее. — Пусть делает что хочет. Прошло уже больше двух месяцев, думаю, скоро всё решится. Не можем же мы вечно жить в обители Биюнь! Раньше я просто слишком торопила события.
Девушки были простыми и наивными и, разумеется, слепо верили каждому слову своей госпожи.
Поговорив с ними, Фу Тинъюнь направилась к наставнице Гохуэй.
— Мне кажется, раны Ханьянь нужно обработать получше, — обратилась она к монахине. — А если добавить снадобье для укрепления сил и кроветворения, то она поправится куда быстрее.
Наставница Гохуэй ненадолго задумалась, затем поднялась и достала два фарфоровых флакона: один с зелеными цветами на белом фоне, другой — с красными.
— Этот для наружного применения, а этот — для приема внутрь. Наружное менять раз в день, а пилюли принимать по одной утром и вечером.
— Наставница, вы так скупы! — с этими словами Фу Тинъюнь сгребла в охапку все подобные флакончики, стоявшие в комоде.
Наставница Гохуэй опешила от такой бесцеремонности:
— Лекарства хороши в меру. Ханьянь не так уж сильно пострадала, она обойдется и без них. Смотрите, Девятая юная госпожа, как бы не вышло только хуже.
У Фу Тинъюнь вспыхнули уши. Она поймала себя на том, что ведет себя в точности как тот разбойник… Верно говорят: «Кто возле киновари — краснеет, кто возле туши — чернеет»1. Но у неё не было выбора: кто знает, не придется ли снова просить его о помощи? Чем больше снадобий на руках, тем больше козырей.
— Не сердитесь, наставница! — вздохнула она. — На душе у меня неспокойно, позвольте мне хоть немного своенравничать.
Наставница Гохуэй пристально посмотрела на неё и не молвила больше ни слова.
Затем Фу Тинъюнь пошла на кухню:
— Я хочу сама приготовить чашу лапши с зеленым луком и маслом.
Монахини не знали о происходящем в покоях павильона Тихой Луны. Они знали лишь то, что обитель Биюнь процветает благодаря щедрости семьи Фу, а значит, господа из этого дома — их благодетели. Монахини охотно бросились помогать: кто-то просеивал муку, кто-то протирал стол, кто-то подавал скалку.
Замешивая тесто, Фу Тинъюнь затеяла непринужденный разговор:
— …Я помню, недавно из дома привозили муку и рис. Отчего же сундук для риса пуст?
— Разве вы не знаете, недавно ведь воры одолевали? — ответила монахиня, разводя огонь под котлом. — Вот мы и выдаем рис понемногу, чтобы не привлечь грабителей. Нынче рис с мукой так подорожали…
Лапша была готова, и Фу Тинъюнь выведала всё, что хотела. Съев пару ложек, она велела послушнице отнести остальное Ханьянь и Люэ, а сама вернулась к себе.
Навстречу ей вышла мамушка Чэнь:
— Девятая юная госпожа, приказать подавать обед?
— Я уже поела, — Фу Тинъюнь с едва уловимой насмешкой мельком глянула на двух служанок за её спиной. — Разве они вам не доложили?
И с грохотом захлопнула дверь.
Мамушка Чэнь с суровым видом повернулась к прислужницам.
— Мамушка Чэнь… — те сжались от испуга.
Окна с узором «колотый лед»2, покрытые красным лаком, были полуприоткрыты. На письменном столе аккуратно лежали привезенные из дома два тома «Сборника о разном». Белый хлопковый полог кровати был прихвачен латунными крючками с чеканкой «сорока на ветке сливы»3. На плитах из синего камня еще не высохли следы от влажной уборки.
Очевидно, пока её не было, в комнате прибрались с особой тщательностью.
Фу Тинъюнь скривила губы, с невольной колкостью подумав: «Небось мамушка Чэнь воспользовалась случаем и перерыла все мои вещи…»
Она переложила по одному флакону в комод-мэньхучу, остальное спрятала в сундук и села за стол.
Стоял полдень. Яркое солнце жгло крыши, ограду и серебристые ивы, от которых струились волны зноя. Но в комнате, защищенной навесом и ставнями, было прохладно и тихо.
И тут же наружу вырвались все тревоги, заглохшие во время суеты.
Если посчитать время, он уже давно должен был добраться до города.
Удалось ли ему встретиться с Бибо-цзя?
Какую весть передаст матушка?
Часть слуг в её доме были с детства привязаны к семье Фу, а часть — куплены в деревнях. Столько людей отправили в поместье под предлогом «повальной болезни»… Неужели никто из беспокоящихся родителей или братьев не попытался проведать их? Неужели обман еще не раскрылся?
Итун, Юйвэй, Чжелю, Цзяньцао… Кто из них совершил эту глупость, поставив всех под удар?
А что сейчас делают бабушка и старшая тётушка?
Написала ли мать письмо отцу?
Чем больше она думала, тем сильнее затапливало её отчаяние. Наконец она просто легла на кровать.
«Эх, если бы я взяла с собой цитру! Когда на душе смятение, игра на цитре помогает обрести покой… Впрочем, музыка отражает движения сердца. Раньше я мало общалась с наставницей Гохуэй, и лишь теперь поняла, насколько она проницательна. Заиграй я мелодию. и она прочтет все мои тайные мысли…»
Пока Фу Тинъюнь витала в своих мыслях, кто-то тихо постучал в восточное окно: «Тук-тук-тук».
— Кто там? — перепугалась она и подбежала к окну.
— Это я, — раздался спокойный, ровный голос, в котором не было ни единой эмоции.
- Кто возле киновари — краснеет, кто возле туши — чернеет (近墨者黑 / jìn mò zhě hēi) — устойчивое выражение, означает незаметное влияние окружения на поведение и привычки человека.
↩︎ - Узор «колотый лед» (冰裂纹 / bīng liè wén) — традиционный китайский ажурный решетчатый орнамент для окон, дверей и керамики, имитирующий хаотичные трещины на замёрзшей воде.
↩︎ - Сорока на ветке сливы (喜上眉梢 / xǐ shàng méi shāo) — популярный благопожелательный орнамент в китайском декоративно-прикладном искусстве. Игра слов: сочетание сороки (喜字 / xǐ — радость) и веток сливы (梅 / méi, созвучно 眉 / méi — бровь) символизирует скорую радость («радость поднимается до самых бровей»).
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
