Фу Тинъюнь испытывала смешанные чувства. Ей до безумия хотелось спросить, почему же он выбрал именно её, но, рассудив, она решила: раз он остановил свой выбор на ней, значит, и в ней есть нечто незаурядное. А излишне терзать себя подобными расспросами — лишь напрасно принижать собственное достоинство.
Впрочем, отец Чжао Лина сдал государственные экзамены и получил степень цзиньши на семнадцатом году правления Пинси! Если отец узнает об этом, у него наверняка сложится о Чжао Лине самое благоприятное впечатление.
Вспомнив, как неохотно Чжао Лин рассказывал о своем происхождении и с какой горечью каждый раз твердил о «клане Чжао», она заволновалась, не ранят ли его расспросы о семье, и осторожно, ощупь спрашивала:
— Ты ненавидишь род Чжао?
— Первое время сильно ненавидел, — улыбнулся Чжао Лин. — Но чем больше я познавал жизнь, тем чаще ловил себя на мысли: если бы я тогда не сбежал из дома и остался в клане Чжао, то, вполне возможно, вырос бы никчемным бездельником, умеющим лишь пировать да развлекаться. Так что верно говорят: «В беде таится благо, а в благе кроется беда». Каждая крошка и каждый глоток отмерены нам Небом.
Фу Тинъюнь сочувствовала Чжао Лину от всего сердца. Она тихонько сжала его ладонь:
— Сколько тебе тогда было лет?
— Семь! — С улыбкой ответил Чжао Лин и сжал ее пальцы в ответ. — Был глупым ребенком. Помнил только, как счастливо, будто небожитель, жил с отцом в Шопине, и рвался обратно — найти друзей детства или попросить защиты у друзей отца.
Фу Тинъюнь не стала вырывать руку и лишь с заботой спросила:
— А как же ты попал в Лянчжоу и стал торговать лошадьми?
— Во время скитаний я встретил своего учителя. Он был даосским монахом, в одной из стычек получил тяжелые раны, потерял былую силу и зарабатывал на кусок хлеба проведением поминальных обрядов. Увидев, что я грамотен, а у него как раз не хватало послушника-даотона, который возжигал бы благовония и звонил в колокольчик, он заставил меня пойти к нему в служение. Позже, заметив, что я всё схватываю на лету, он стал понемногу обучать меня кулачному бою. Когда мне исполнилось восемь, я официально совершил обряд ученичества. Он привел меня в Чжансянь, где мы обосновались в обители Тяньигуань, и учитель всем сердцем предался моему обучению: учил грамоте, письму и боевым искусствам. В тринадцать лет учитель покинул этот мир. Я хотел вернуться в Цзяннань, да монеты в кошельке не водились. Услышав, что на торговле лошадьми можно хорошо заработать, я и подался в Лянчжоу.
Уезд Чжансянь и уезд Лунси входили в состав одной управы — Гунчан — и граничили друг с другом.
Фу Тинъюнь испытывала одновременно изумление и радость:
— Значит, я тогда угадала? Ты ведь и впрямь прожил в Чжансяне года четыре или пять!
Чжао Лин тоже рассмеялся:
— Вот я и говорю: назвать меня уроженцем Лунси было не такой уж и ошибкой.
Они переглянулись и улыбнулись друг другу; казалось, даже лунный свет вокруг стал мягче и теплее.
Фу Тинъюнь тихо спросила:
— А контрабандой соли ты занимался для того, чтобы накопить денег, вернуться в Цзяннань и восстановить честное имя матушки?
Чжао Лин кивнул:
— И еще для того, чтобы перезахоронить останки матери подле отца. Да и отцовский холм давным-давно пора привести в порядок!
Фу Тинъюнь ощутила укол совести, но все же лукаво проворчала:
— И все равно я не стану извиняться! Если бы ты тогда уехал в Цзяннань, как… как бы я смогла встретить тебя и быть с тобой?
Эта искренняя, ничем не прикрытая прямота, дышавшая детской нежностью, заставила сердце Чжао Лина растаять.
— Отец с матерью, узнав, какую славную невесту я им сыскал, уж точно не станут бранить меня за то, что я задерживаюсь! — пошутил он.
Она широко раскрыла глаза и подшучивая метнула на него строгий взгляд:
— Опять заладил глупости!
Чжао Лин громко расхохотался, чувствуя себя безмерно счастливым.
На следующий день, когда Фу Тинъюнь и Чжао Лин вернулись с рынка с поминальными подношениями, Тан-гунян под охраной Чжао Мина уже покинула Лэду.
Она не оставила после себя ни единого слова.
Чжао Лин не придал этому значения. Он был поглощен хлопотами перед Праздником голодных духов и целыми днями пропадал на службе, уходя ни свет ни заря и возвращаясь затемно.
Как-то раз одна из чиновничьих жен пришла навестить Фу Тинъюнь и с любопытством спросила:
— А что-то Тан-гунян совсем не видно?
— Повинуясь воле покойного отца, она просила Девятого господина помочь устроить раздел семейного имущества, — с улыбкой ответила Фу Тинъюнь. — Девятому господину самому вмешиваться не с руки, поэтому он порекомендовал ей весьма уважаемого человека, и Тан-гунян поспешила домой.
Госпожа издала многозначительное «о-о-о» и перевела разговор на предстоящий Праздник голодных духов:
— Интересно, устроят ли в этом году празднество? И если да, то в каком храме?
— Об этом мне ничего не известно, — ответила Фу Тинъюнь. Помня об уроках госпожи Ци, она стала проявлять большую осмотрительность в разговорах со знатными дамами.
Госпожа ушла слегка разочарованной.
Вечером Фу Тинъюнь пересказала этот разговор Чжао Лину.
Чжао Лин усмехнулся:
— Буддийские обители и даосистские храмы соперничают за право проводить поминальные службы. Она наверняка приходила разузнать о намерениях властей, чтобы понять, кому достанется заказ. Когда за дело берется чиновничество, пожертвования бывают щедрыми, а тому, кто порекомендует нужное место, перепадает немалая благодарность.
— До чего же всё непросто! — со смехом покачала головой Фу Тинъюнь.
Постепенно о Тан-гунян перестали вспоминать. Следы, оставленные ею, исчезли без остатка, словно летняя утренняя роса.
Когда настал день Праздника голодных духов, Чжао Лин и Фу Тинъюнь вместе отправились в Храм Чэнхуана.
К своему удивлению, Фу Тинъюнь обнаружила в храме и буддийских монахов, и даосистских священников. Монахи в главном зале усердно читали канон «Дацзанцзин»1, а даосы у ворот декламировали «Тайшан Саньгуань цзин»2. Каждая братия вела свою службу, абсолютно не мешая друг другу.
Фу Тинъюнь так и застыла с открытым ртом.
Чжао Лин же наклонился к её уху и шепнул:
— Как ни крути, а привлечь побольше святых покровителей — дело полезное, вреда уж точно не будет.
Фу Тинъюнь едва сдержалась, чтобы не расхохотаться во весь голос.
После того как Чжао Лин завершил официальный ритуал поминовения, чиновничьи жены дружно увлекли Фу Тинъюнь в задний павильон — пить чай и отдыхать. После обеда все вместе отправились гулять по шумной храмовой ярмарке. К вечеру, откушав постных яств в Храме Чэнхуана, одни гости разъехались по домам, а другие направились к реке Сумухэ за городскими стенами, чтобы спустить на воду плавучие фонарики3.
- «Дацзанцзин» / Буддийский Канон (大藏经 / dàzàngjīng) — полное собрание буддийских священных текстов (Трипитака), включающее сутры, правила дисциплины и философские трактаты.
↩︎ - «Тайшан Саньгуань цзин» (太上三官经 / tàishàng sānguān jīng) — канонический даосистский текст, посвящение Чиновникам Неба, Земли и Воды, чтение которого, согласно верованиям, отпускает грехи и приносит благословение.
↩︎ - Плавучие фонарики (放花灯 / fàng huādēng) — древний ритуал спускания на воду зажженных бумажных фонариков в форме лотоса во время Праздника голодных духов (Юланьпэнь) для того, чтобы осветить путь душевным скитальцам и облегчить им путь к перерождению.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
