Чжао Лин вернулся из переулка Сыси после полудня:
— У господина в столице нашлось немало сослуживцев и старых знакомых, так что похороны проходят довольно многолюдно. Я уже поговорил с молодой госпожой Фу, пусть Сючжу-цзя пока поживёт у нас. А когда определятся с монастырём для упокоения гроба, нас известят.
В обычное время Фу Тинъюнь лишь приняла бы это к сведению, но после слов Сючжу-цзя она стала подмечать каждую мелочь в поступках и словах Чжао Лина.
Она кликнула Ань Синя и спросила:
— Чем вы обедали сегодня?
— Купили две пшеничных лепешки возле переулка Чуньшу…
Фу Тинъюнь чуть снова не расплакалась. Она обратилась к Сючжу-цзя:
— Чего же добивается отец? Разве не твердил он без конца, что между мной и родом Фу нет более ничего общего? Чжао Лин приходил засвидетельствовать почтение моей усопшей матери, а отец даже не предложил ему скудной трапезы…
— Молодая госпожа, не изнуряйте себя гневом, — кротко успокаивала её Сючжу-цзя. — При жизни госпожа сама не желала, чтобы вы касались дел дома в переулке Сыси. Не лучше ли, что всё сложилось именно так?
Фу Тинъюнь тяжело вздохнула.
Сючжу-цзя заколебалась, собираясь что-то сказать, но удержалась.
— Ты омывала и облачала матушку перед её уходом, — произнесла Фу Тинъюнь. — Ты растила меня с малых лет. Какую мысль ты таишь?
Несмотря на эти слова, Сючжу-цзя ответила с нерешительностью:
— Я… я хотела бы вернуться в дом Фу, чтобы быть у гроба госпожи. А когда гроб отправят на юг, я вернусь к вам…
— Это мой священный долг как дочери, — с комом в горле проговорила Фу Тинъюнь. — Твои слова заставляют меня сгорать от стыда.
— Госпожа, не говорите так, — возразила Сючжу-цзя. — Единственным помыслом госпожи до последнего вздоха были вы. Пока у вас всё благополучно, дух госпожи пребывает в покое.
Она торопливо вытирала слёзы Фу Тинъюнь платком. Женщины ещё долго беседовали, вспоминая былое и рассуждая о будущем, после чего Чжэн Третий проводил Сючжу-цзя обратно в переулок Сыси.
Вечером Фу Тинъюнь посоветовалась с Чжао Лином:
— Сючжу-цзя рассказала, что Бибо-цзя давно скончалась, а сам Бибо женился вновь. Сючжу и двое детей остались в Хуаини. Я думаю, не лучше ли укрыть всю семью Сючжу из четырёх человек в нашем поместье в уезде Чанъань? В случае нужды управляющий Лю сможет присмотреть за ними, да и покидать родные края им не придётся…
— Отличный замысел, — одобрил Чжао Лин. — Всё же она прислуживала тёще, и заставлять её прислуживать нам было бы проявлением неуважения. К тому же уезд Чанъань расположен в Шэньси, жизненный уклад им привычен, освоиться там будет куда проще.
За этим разговором их навестил Мо И.
Проведя у них около часа, он отбыл.
Фу Тинъюнь спросила Чжао Лина:
— Он снова приходил по делу военного похода в Гуйчжоу?
Чжао Лин кивнул.
Не давая ему заговорить, Фу Тинъюнь продолжила:
— В прошлый раз причиной была моя беременность, в этот раз — кончина матушки. Кто знает, что случится в следующий раз… Неужели Девятый господин намеревается навеки остаться дома? — С этими словами она подошла к нему, обняла за талию и крепко прижалась лицом к его груди. — Девятый господин, я вовсе не беспомощная, слабая девица. Не забывай, я прошла с тобой путь от Хуаини до Чжанъе, спасаясь от бедствий. Делай то, что долг повелевает тебе делать! Разве ты сам не говорил, что ежедневные хождения на службу и обратно несносно скучны? — Она тихо процитировала: — «Если любовь меж двумя глубока и прочна, к чему нам ежечасно быть подле друг друга?»1 Девятый господин желает мне радости каждый день, но и я желаю Девятому господину полноты жизни!
Чжао Лин не удержался и крепко прижал её к груди:
— А-Юнь… — Он склонил голову и поцеловал её в макушку. — Не тревожься. В Гуйчжоу всего лишь двадцать-тридцать тысяч мятежников, а Двор направляет пятидесятитысячную армию, к тому же Мо И назначен главнокомандующим. Всё пройдёт благополучно.
«Знает всё до мельчайших подробностей…» — подумала Фу Тинъюнь.
Было очевидно, что в глубине души он страстно стремился в этот поход.
Фу Тинъюнь кивнула:
— Дома есть Чжэн Третий, есть Юйвэй. Чэнь-Ши часто навещает меня, госпожа Ли весьма добра, да и госпожа Мо — мать четверых детей. Если возникнут затруднения, я обращусь к ним за советом. Тебе не о чем беспокоиться…
Они проговорили большую часть ночи. Через два дня был обнародован высочайший указ о военном походе: Лунпин-хоу получал печать генерала, усмиряющего варваров, Мо И назначался главнокомандующим, а Чжао Лин — командиром авангарда. Армия отправлялась в Гуйчжоу.
Из переулка Сыси от Сючжу-цзя пришли вести, что гроб с телом госпожи Фу намеревались поместить в обитель Цуйфэн возле ворот Сичжи.
Семнадцатого числа Фу Тинъюнь и Чжао Лин, как подобает дочери и зятю, облачились в траурные одежды и установили поминальный алтарь на улице Гуанпин, по которой должен был проследовать гроб госпожи Фу.
По традиции, если умирал близкий родственник, на пути траурной процессии перед домом устанавливали алтарь для поклонения. Однако супруги не проживали на этой улице и не держали там лавок, их лица были незнакомы местным жителям, и вскоре вокруг собралась толпа любопытствующих.
— Лица незнакомые, не иначе как новосёлы?
— Не видывал таких.
— Поглядите на алтарь: подношение трех жертв2 выставлено полностью. Интересно, кого лишились эти молодые супруги?
Прохожие то и дело оборачивались бросить взгляд.
Чжао Лин бережно поддержал Фу Тинъюнь, и они опустились на колени прямо на каменные плиты мостовой.
Под тихие, печальные звуки траурной музыки гроб госпожи Фу приближался.
Фу Тинъюнь зарыдала.
Жертвенная бумага3 кружилась и падала, подобно хлопьям снега.
Фу Тингуй, шедший во главе процессии с поминальной табличкой, в мгновение ока заметил Фу Тинъюнь.
Его глаза выкатились от изумления, а лицо позеленело от гнева.
Двое его маленьких сыновей, не сознавая происходящего, неожиданно увидели знакомое лицо и наивно закричали: «Тётушка!», однако взрослые в суматохе и испуге тут же оттащили их назад…
- «Если любовь меж двумя глубока и прочна, к чему нам ежечасно быть подле друг друга?» (两情若是长久时，又岂在朝朝暮暮 / liǎng qíng ruò shì chángjiǔ shí, yòu qǐ zài zhāozhāomùmù) — знаменитая строка из стихотворения поэта эпохи Сун Цинь Гуаня «Фея сорочьего моста» (鵲橋仙).
↩︎ - Три жертвы ( 三牲 / sānshēng) — традиционное китайское подношение богам или духам предков, состоящее из туш или голов трёх животных (обычно свиньи, быка/барана и птицы/рыбы).
↩︎ - Жертвенная бумага (纸钱 / zhǐqián) — ритуальные бумажные деньги или листы, разбрасываемые или сжигаемые во время похорон для обеспечения усопшего богатством в потустороннем мире.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
