Цин Лань испугалась, поспешно опустила голову и промолвила:
— Я… я виновата…
Цинь-ши слегка приподняла бровь:
— О? Ну так скажи, в чем именно ты виновата?
Цин Лань опешила. И правда, в чем же ее вина? Ведь это ее притесняли и обижали…
— Ты, должно быть, думаешь, что ни в чем не виновата, и душа твоя полна обиды? — бесстрастно произнесла Цинь-ши. Цин Лань хотела кивнуть, но, встретившись с властным взглядом Цинь-ши, невольно оробела, поспешно склонила лицо и пробормотала: — Я… не смею…
Цинь-ши медленно продолжила:
— В эти дни ты была весьма величественна: будучи на сносях, взвалила на свои плечи дела поэтического общества, устраивала пиры, слагала стихи, всячески выставляла себя напоказ. Даже девчонка Чань отступила на расстояние полета стрелы1. Я слышала, как за спиной люди злословили, мол, если живот и-найнай не подведет и она родит гэ-эр, то осмелится разделить двор и обмениваться приветствиями2 с данайнай. Ты… неужели ты и впрямь это задумала?
Эти слова попали в самую точку. У Цин Лань выступил холодный пот. Не обращая внимания на тяжесть в животе, она припала к кангу и принялась отвешивать земные поклоны один за другим, причитая:
— Не смею, не смею, даже под страхом смерти не смею!
Она не отличалась красноречием, а от страха и вовсе лишь твердила эти несколько фраз.
Цинь-ши бросила на нее взгляд и, уставившись перед собой, произнесла:
— Смеешь ты или нет, но я вижу, что в твоих словах и поступках становится все меньше приличий. Я считала, что создавать поэтическое общество не стоит, но не стала тебе мешать, ведь ты только вошла в семью Линь и у тебя нет опоры. Если бы это дело удалось, ты смогла бы утвердиться в поместье, чтобы на тебя не смотрели свысока. Я молчаливо позволила тебе соблюсти достоинство, полагая, что ты умное дитя, поймешь мои благие намерения и будешь знать меру. К тому же ты носишь ребенка и должна отдыхать в покое. Но ты же, напротив, суетилась и хлопотала, боясь, что не сможешь выставиться напоказ, и всеми силами стремилась соперничать с законной женой. Теперь же, когда да-е пожелал возвысить одну из служанок, данайнай еще и слова не сказала, а ты посмела проявить ревность! Мало того, что при всех лишилась чувств, так еще и прилюдно выказывала недовольство, плача и причитая — для кого этот спектакль? Цин Лань, пусть ты и происходишь из добропорядочной семьи, но в конце концов ты наложница. Разве нужно учить тебя, как должна вести себя наложница?
Слова Цинь-ши прозвучали словно звонкая пощечина. Цин Лань задрожала всем телом, крупные слезы покатились из глаз, и она не выдержала, громко всхлипнув.
Цинь-ши глубоко вздохнула и сурово сказала:
— Я знаю, ты чувствуешь себя обиженной, но этот путь ты выбрала сама. Если бы ты не желала смиренно быть наложницей, то не стоило и входить в ворота семьи Линь!
Эти слова предназначались Цин Лань, но глаза Цинь-ши пристально уставились на Сянлань.
Сянлань почувствовала, что этот взгляд в точности как у Линь Цзиньлоу — острый, словно вынутый из ножен холодный меч. В ее душе похолодело, она поспешно опустила лицо, не смея больше поднять головы.
Чжао Юэчань, плача, сказала:
— Тайтай, во всем виновата только я, но… но мэймэй Цин Лань беременна, ей нельзя долго стоять на коленях. Прошу тайтай наказать лишь меня одну…
Цинь-ши смотрела на Чжао Юэчань, чье лицо было подобно цветку груши в каплях дождя, исполненное искренних чувств, затем взглянула на поникшую и рыдающую Цин Лань и молча вздохнула. Эта Чжао Юэчань была настоящей плутовкой, и смешно было думать, что Цин Лань со своим скудным умишком вздумала тягаться с ней.
Не удостоив ее ответом, она перевела взгляд на У-мама, стоявшую на коленях у кровати:
— У-мама, ты человек в этом доме старый, Лоу-гэ-эр с малых лет вырос на твоем молоке, даже лаотайтай оказывает тебе почет. Сегодня же я заставила тебя стоять на коленях, признаешь ли ты свою вину?
У-мама поняла, что сегодня Цинь-ши намерена сурово пресечь дурные веяния в покоях старшего сына, и знала, что ей не избежать наказания. Отвесив поклон, она произнесла:
— Признаю, старая раба заслуживает кары. Сейчас и-найнай в тягости, и то, что тайтай прислала меня прислуживать ей, было знаком доверия. Когда и-найнай задумала основать поэтическое общество, я должна была предостеречь и остановить ее, но…
Цинь-ши покачала головой:
— Твоя вина не в этом. У-мама, ты опытный человек, а совершила такую несусветную глупость. Срок траура по Цзэн-лаотайтай еще не вышел, как же ты могла подбивать да-е взять женщину в дом?! Если случится непристойность и кто-то ухватится за это, пойдут слухи, мы станем посмешищем, и честь семьи Линь будет растоптана.
У-мама, полная стыда, склонила голову:
— Тайтай справедливо меня отчитывает.
Видя, что та признала ошибку, Цинь-ши замолчала. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Цин Лань.
Цинь-ши почувствовала, что время пришло — после удара всегда следует дать сладкий финик и сказать несколько слов в утешение. Она произнесла:
— Все это время я наблюдала со стороны: ни одна из вас никуда не годится. У жены нет достоинства жены, у наложницы нет скромности наложницы. Вы превратили этот дом в обитель хаоса и неразберихи. Говорят: «В дружной семье и дела идут в гору». А с вашими раздорами разве будет в доме мир и процветание? — Она помолчала и обратилась к Чжао Юэчань: — Невестка, впредь ты должна подавать пример, должным образом управлять внутренними покоями, быть не только строгой и властной, но и проявлять милосердие к подчиненным. В этот раз я лишаю тебя содержания на месяц, и ты должна провести полчаса на коленях в храме предков, размышляя о своих проступках.
В душе Чжао Юэчань затаила злобу, но закивала головой, словно цыпленок, клюющий зерно, и проговорила:
— Тайтай милосердна, я принимаю наказание.
Цинь-ши слегка повернулась и, похлопав Цин Лань по плечу, сказала:
— Не плачь, лекарь только что осмотрел тебя. Что же будет, если ты навредишь себе слезами? Если будешь соблюдать свои обязанности, беречь здоровье и прислуживать да-е и данайнай, то, если кто посмеет обидеть тебя в будущем, я заступлюсь…
С этими словами она взяла платок и сама вытерла лицо Цин Лань.
- Отступить на расстояние полета стрелы (退了一射之地, tuì le yī shè zhī dì) — образное выражение, означающее признание чужого превосходства или значительное отставание от кого-либо. ↩︎
- Разделить двор и обмениваться приветствиями (分庭抗礼, fēn tíng kàng lǐ) — идиома, означающая соперничество на равных или признание равного статуса сторон. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
