В это время слуга доложил, что прибыл лекарь, и все женщины ушли во внутренние комнаты. Линь Цзиньлоу велел поставить ширму, чтобы лекарь мог прощупать пульс Ин-гэ. Проверив пульс, лекарь сказал, что есть признаки угрозы выкидыша, а так как будущая мать слабовата телом и слишком много беспокоится, он выписал рецепт для восполнения ци и крови, успокоения плода и духа. Линь Цзиньлоу обошёл ширму, сел на край кровати-лохань и сказал Ин-гэ:
— Лекарь говорит, с плодом всё в порядке, выпьешь потом лекарство, и тебе станет лучше.
Ин-гэ робко потянула Линь Цзиньлоу за рукав, слегка встряхнув его, и промолвила:
— Если только да-е будет хоть на сотую долю помнить обо мне, все мои хвори как рукой снимет.
В её глазах стояли слёзы, но она не давала им скатиться; её немощный и хрупкий вид вызывал невольное сочувствие.
Линь Цзиньлоу похлопал её по руке:
— Отдыхай как следует и не забивай голову всякой чепухой, конечно, я о тебе беспокоюсь.
Он знал, что Ин-гэ всегда была слабого здоровья и вечно на что-то жаловалась, была у неё болезнь или нет. Прежде этот образ «болезненной красавицы» вызывал у него некоторый интерес, он находил её хрупкий и жалкий вид довольно милым; тогда было даже приятно утешить её и проявить ласку. Но когда у него было хорошее настроение, он ещё мог себе позволить такую прихоть, если же на душе было пасмурно или одолевали дела, вид этих вечных слёз начинал раздражать. К тому же Ин-гэ целыми днями предавалась меланхолии, и когда первое любопытство прошло, он пресытился ею.
Ин-гэ отчётливо почувствовала, что Линь Цзиньлоу говорит лишь ради приличия, и позвала его:
— Да-е…
Одной рукой она нежно сжимала пальцы Линь Цзиньлоу, а другой мертвой хваткой вцепилась в лежащий под ней тюфяк, так что костяшки пальцев побелели.
Линь Цзиньлоу велел убрать ширму и, увидев вышедших Чжао Юэчань и остальных, сказал:
— Лекарь говорит, у Ин-гэ признаки выкидыша. Он выписал рецепт, велите приготовить и попоить её, а также сварите питательных супов. Если серебра на счетах первой палаты не хватит, просите у меня.
Затем он холодно взглянул на Чжи Цао и Чунь Янь. Эти двое наспех поправили причёски и одежду; Чжи Цао стояла, понурив голову, с отсутствующим видом, а Чунь Янь дрожала губами, не отрывая взгляда от Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу произнёс сурово:
— Раз у Ин-гэ нет серьёзных увечий, я не стану доискиваться, кто именно её толкнул, но наказать — накажу. Чунь Янь — двадцать ударов по лицу, месяц домашнего ареста и лишение жалованья на три месяца. Чжи Цао — тридцать ударов по лицу, лишение жалованья на три месяца, перевести в поломойки и впредь не допускать к службе в комнатах. Если ещё раз оступишься, тебе в этом поместье не место.
Чунь Янь тихонько выдохнула, на сердце у неё отлегло, но тут Линь Цзиньлоу внезапно поднял на неё глаза. Его взгляд был глубоким, как море. Он медленно произнёс:
— Чунь Янь, ты уже повзрослела, и мыслей у тебя стало больше, чем прежде. Всё же ты мне служила, так что возьми из казны сто лянов серебра и золотой с серебряным гарнитур украшений, и пусть твои родители заберут тебя отсюда. Если хочешь получить вольную — я отпущу тебя.
Сянлань, тайком притаившаяся за окном, услышав это, изумилась: «Линь Цзиньлоу не собирается оставлять Чунь Янь! Пускай такая служанка-тунфан1 и красавица, но она уже подобна увядшему цветку, в какую приличную семью её возьмут? Однако сто лянов серебра — сумма немалая, к тому же можно избавиться от рабской доли. Если Чунь Янь не будет метить слишком высоко, она сможет найти надёжного мужа».
Пока она предавалась этим мыслям, раздался истошный вопль Чунь Янь:
— Да-е!
Она рухнула на колени, слёзы хлынули градом.
— Да-е, я не уйду, не уйду! Я лучше головой об стену расшибусь, но не покину поместье Линь!
Линь Цзиньлоу безучастно ответил:
— Можешь и не уходить из поместья. Есть несколько подходящих по возрасту слуг и рассыльных, выбери, кто тебе по душе, и скажи да-найнай, тебя не обидят.
Чунь Янь отчаянно затрясла головой, заходясь в рыданиях:
— Да-е, да-е, послушайте меня, я знаю, вы на меня разгневались, но я правда не толкала Ин-гэ нарочно!
С этими словами она обернулась, сжимая в руке платок, и, указывая на Чжи Цао, закричала:
— Дрянь! У нас с тобой ни прежних обид, ни новых вражды, за что ты меня подставила!
Чжи Цао, завидев яростный взгляд Чунь Янь, невольно отступила на шаг и снова опустилась на колени. Закусив губу, она роняла крупные слёзы и, всхлипывая, произнесла:
— Рабыня… несправедливо обвинена…
Чунь Янь поспешно отвернулась. Линь Цзиньлоу сидел, опустив веки, с бесстрастным лицом. Ин-гэ хоть и выглядела печальной, в её глазах не удавалось скрыть насмешку и злорадство. Хуамэй стояла подле кровати-лохань и с праздным видом покусывала платок, словно наблюдая за хорошим представлением.
Чунь Янь, словно обезумев, затыкала пальцем в сторону Хуамэй и Ин-гэ, выкрикивая:
— Я поняла! Это ты! И ты! Вы сговорились против меня! Во всём павильоне Чжичунь, кроме да-найнай, вы все меня ненавидите, всячески вредите мне и притесняете, хотите, чтобы да-е возненавидел меня и прогнал, чтобы вам было спокойнее!
Ин-гэ изобразила крайнее изумление, её глаза наполнились праведным гневом:
— Что ты такое говоришь!
И снова потянула Линь Цзиньлоу за рукав:
— Да-е, это такая несправедливость, что её и водами Хуанхэ не смыть. Как бы я посмела рисковать плотью и кровью рода Линь?
Сянлань молча кивнула, думая про себя, что Ин-гэ — великая актриса. Взглянув на Хуамэй и видя, что та не проронила ни слова, она подумала, что та тоже не промах. Пока Линь Цзиньлоу не пришёл, каждое её слово было пропитано ядом, а сейчас она сама покорность.
Чунь Янь сплюнула:
— Кто не знает, что ты лучше всех умеешь притворяться, каждый день корчишь из себя «болезненную Си Ши2»…
На полуслове она вдруг вспомнила, что сейчас не время для перепалок, и, повернувшись к Линь Цзиньлоу, жалобно взмолилась:
— Да-е! Да-е, молю вас, не прогоняйте меня, я буду служить вам верой и правдой, как вол или лошадь. Да-е, вы сами говорили, что вам по нраву мой открытый нрав, что любите смотреть, как я прихорашиваюсь и клею цветочные мушки, любите слушать мою игру на флейте… Вы даже написали на моей руке: «Чьей яшмовой флейты напевы нежны, развеяны ветром весенним в шатре». Это стихи, которые вы написали для меня собственной рукой, умоляю, вспомните о былой любви…
С этими словами она принялась неистово биться лбом об пол.
— Чьей яшмовой флейты напевы нежны, развеяны ветром весенним в шатре?
- служанка-тунфан (通房, tōngfáng) — служанка самого высокого ранга, живущая в покоях хозяина и имеющая с ним интимную связь. ↩︎
- болезненная Си Ши (病西施, bìng Xī Shī) — образ хрупкой и болезненной красавицы, отсылающий к легендарной Си Ши, которая была прекрасна даже когда морщилась от боли. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
