Шли дни, Сюэ Ши родила ещё троих, но ни один ребёнок не прожил дольше двух-трёх лет, поэтому Сянлань осталась их единственной дочерью, и они берегли её как бесценное сокровище. Вскоре Сянлань исполнилось четырнадцать, и монахиня Динъи выбрала благоприятный день, велев Сянлань «перепрыгнуть через стену»1 и вернуться в мир. Сянлань и монахиня Динъи были близки, словно родные бабушка с внучкой, и девушке было бесконечно трудно расставаться с ней. Монахиня Динъи сказала:
— Ты добра сердцем, но нрав у тебя больно крутой. В будущем тебе нужно больше заниматься самосовершенствованием. У каждого своя судьба и свои плоды, у тебя ещё остались мирские привязанности, и ты не можешь более оставаться в обители Будды. Если будет на то воля провидения, ты вернёшься, чтобы проводить меня в последний путь.
Сянлань со слезами на глазах ответила:
— Я непременно буду часто навещать шифу.
Монахиня Динъи лишь с улыбкой промолчала, совершила поклон и отпустила её.
Вернувшись домой, Сянлань целыми днями томилась от безделья. Сюэ Ши хотела, чтобы она занималась рукоделием и играла с соседскими сверстницами, но Сянлань, сходив к ним пару раз, сказала:
— Мы с ними разные люди, и проводить время вместе мне совсем не в радость.
Она осталась дома, помогая Сюэ Ши по хозяйству, а в свободное время читала книги, переписывала сутры и шила на продажу, чтобы подсобить семье.
В тот день Сянлань сидела на большом кане у окна и вышивала, как вдруг услышала во дворе шум. Раздался резкий, крикливый голос:
— Кто это украл твою одежду? Клеветать на людей средь бела дня — и не боишься, что у тебя в горле язвы вырастут? Тьфу на тебя!
— Я своими глазами видела, как ты забрала вещи моей Сянлань! Я их выстирала и повесила сушиться во дворе, а ты зашла на кухню и, когда выходила, спрятала их за пазуху и унесла к себе! — Говорившей была Сюэ Ши. Сянлань выглянула в окно и увидела, что мать и вторая тётушка Люй стоят во дворе, сверля друг друга глазами, а у ворот любопытно выглядывают ребятишки.
Семья второй тётушки Люй тоже принадлежала к потомственным слугам поместья Линь. Они жили в одном дворе с семьёй Сянлань, но обычно не знались друг с другом. Люй были жадны до чужого добра и частенько подворовывали у Чэней: то одежду, то таз, то вяленое мясо, а уж дрова, лук или чеснок тащили при каждом удобном случае.
— Помалкивала бы ты! — разразилась площадной бранью вторая тётушка Люй, уперев руки в бока. Она была чернявой и крепко сбитой, и вид её был столь грозен, что казалось, будто один человек преградил путь целому войску. — Нужны моей милости твои обноски! Наша и-найнай в поместье в такой роскоши и власти купается, что шелками да атласами подтирается! Совсем от жадности рассудок потеряла, дрянная девка, раз вздумала нас оговорить!
Сюэ Ши не умела ругаться, и от гнева её била дрожь:
— Ты точно забрала одежду! Я недавно купила тонкое полотно и сшила новую кофту по сезону, даже узоры на рукавах вышила. Боги всё видят, не миновать тебе небесной кары!
Вторая тётушка Люй плюнула Сюэ Ши прямо в лицо:
— Если кого кара и настигнет, так это такую распутницу, как ты! Раньше в поместье с мужчинами миловалась, как последняя девка, пока тайтай и найнай тебя взашей не выставили. Ни стыда у тебя нет, ни совести, давно бы уже в петлю полезла где-нибудь в тёмном углу, а ты тут козни строишь, чтобы гунайнай оклеветать! Не знаешь ни высоты неба, ни толщины земли2, неужто думаешь, что меня так легко обидеть? Вот завтра наша и-найнай придёт и рассудит нас!
Эти слова заставили Сюэ Ши задохнуться от обиды, стыда и ярости. Она лишь указывала пальцем на вторую тётушку Люй:
— Ты… ты… — и не могла вымолвить ни слова от рыданий. Сянлань, видя, как вторая тётушка Люй унижает её мать, пришла в ярость. Она бросила шитьё, натянула туфли и уже хотела выбежать наружу, но Чэнь Ваньцюань крепко схватил её:
— Смилуйся, сяо-гунайнай, там и так шум на всю округу, куда ты лезешь в самое пекло!
Сянлань пыталась вырваться:
— Над матерью измываются, так бесчестят её, как я могу оставаться здесь!
Чэнь Ваньцюань сверкнул глазами:
— А ну угомонись! Старшая дочь семьи Люй — тунфан самого Линь-да-е, как родит ему гэ-эр или цзе-эр, так станет инян, считай, хозяйкой. Нам её умасливать надо, а не на неприятности нарываться. Твоя мать рассуждает как баба, у которой волос долог, да ум короток. Она сглупила, и ты туда же? — Не успел он договорить, как раздался вскрик — вторая тётушка Люй с силой толкнула Сюэ Ши, и та упала.
Сянлань от гнева лишь горько усмехнулась:
— Твою собственную жену гонят и кличут распутницей, а ты мало того, что не заступишься, так ещё и трусишь до такой степени! Если бы ты проявил хоть малую долю той важности, что строишь перед матерью дома, нашу семью сегодня не стали бы так унижать! — С этими словами она оттолкнула Чэнь Ваньцюаня и выбежала во двор.
Вторая тётушка Люй, видя, что Чэнь Ваньцюань не посмеет вмешаться, вовсю измывалась над Сюэ Ши. К тому же она злилась ещё и потому, что её муж, второй дядя Люй, как-то похвалил красоту «женушки Чэня» и даже пытался подсмотреть, как та моется, за что и был пойман. Теперь вторая тётушка Люй, вымещая злобу, вцепилась Сюэ Ши в волосы, не переставая выкрикивать ругательства. Соседи знали, что вторая тётушка Люй — известная на всю округу скандалистка, и боялись вмешиваться, лишь издали пытались урезонить её.
Увидев, что у матери растрепаны волосы, а лицо залито слезами, и что вторая тётушка Люй прижала её к земле и бьёт, Сянлань разъярилась ещё больше. Она тенью проскользнула вдоль стены к воротам, схватила дверной засов и бросилась вперёд, выкрикивая:
— Ах ты, дрянная баба, как ты смеешь бить мою мать! — И с силой опустила засов на спину второй тётушки Люй.
- Перепрыгнуть через стену и вернуться в мир ([跳墙还俗], [tiào qiáng huán sú]) — буддийский обряд, знаменующий возвращение послушника, принявшего постриг в детстве, к мирской жизни. ↩︎
- Не знать высоты неба и толщины земли ([不知天高地厚], [bù zhī tiān gāo dì hòu]) — китайское идиоматическое выражение, означающее крайнюю степень самонадеянности и недооценку сложности ситуации. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
