Хуамэй и Луань-эр стояли под галереей, ожидая ответа от Сянлань. Хуамэй оживленно беседовала с Тин Лань у самых дверей, а Луань-эр, явно теряя терпение, обмахивалась платком и с холодной усмешкой бросила Хуамэй:
— Девчонка-служанка, которая только что пришла, а уже так важничает, заставляя нас двоих преданно ждать у порога. С меня-то что взять, но ты ведь инян, неужели стерпишь, как она взобралась тебе на нос, чтобы сесть на голову?
Хуамэй, как и всегда, была одета вызывающе ярко: на ней была фиолетовая шелковая кофта с восемью вышитыми медальонами-пионами и красная атласная юбка, из-под которой виднелись расшитые туфли цвета водяной зелени. В волосах сверкали золотая шпилька, нефритовые украшения и серьги с двумя жемчужинами. Лицо ее было густо напудрено и нарумянено. Прикрыв рот веером, она хихикнула:
— Она ведь та, кого Линь-да-е давно приметил, а вовсе не новенькая, так что тебе, мэймэй, стоит следить за своими словами. Разве не видишь — она едва пришла, а уже поселилась в главных покоях? Я и так уже словно «веер из рогоза после наступления осени»1, никто меня не любит, так что мне остается лишь «отступить на три шэ»2. Зачем тебе-то с ней задираться?
Эти слова еще сильнее разожгли огонь в сердце Луань-эр. Она и без того ревновала к Сянлань, злясь на ветреность Линь Цзиньлоу, который, едва возвысив её саму, тут же взял новую наложницу. С самого вчерашнего вечера в ней кипела обида, которой не было выхода, и теперь она разразилась бранью:
— А я и не знала, что ты такая трусиха! Куда делась твоя спесь перед этой бабенкой? Она только пришла и обязана была сама нанести тебе визит, а вышло так, что мы явились к ее дверям, а она еще и ломается! Тьфу! Неужели и впрямь возомнила себя законной супругой-найнай!
Хуамэй лишь обмахивалась веером, на ее губах играла улыбка, но она не проронила ни слова. Тин Лань тоже благоразумно помалкивала.
Луань-эр, чувствуя себя всё увереннее, шагнула к дверям, бросив:
— Не верю я в эту чертовщину! Пойду-ка поучу эту бабенку, чтобы знала свое место!
Не успела она договорить, как из дома вышла Чунь Лин и с холодной усмешкой преградила путь:
— Ой, у кого это с самого утра такой пыл, что прямо в покои рвется? Видать, забыли правила, установленные хозяином еще в прежние годы: без дозволения господина ни наложницам, ни служанкам не позволено и шага ступить в главные покои. Забыли уже, кто вчера из-за этого получил нагоняй от Линь-да-е? Или память короткая?
Луань-эр мгновенно покраснела и, указывая пальцем на Чунь Лин, выкрикнула:
— Ах ты, невоспитанная рабыня! С кем это ты разговариваешь?!
Чунь Лин, уперев руки в бока, холодно рассмеялась:
— С кем разговариваю? С рабским отродьем и разговариваю, или ты не из таких? Только-только выбилась в гунян, даже звания инян еще не получила, ничем нас не лучше, а уже строишь из себя настоящую госпожу и плевать хотела на правила. Каждое слово — «рабыня» да «рабыня», мне аж за тебя совестно!
Чунь Лин всегда была остра на язык. Луань-эр сжала кулаки, собираясь возразить, но, подумав, поняла, что слова Чунь Лин справедливы. Не будучи искушенной в спорах, она лишь стояла с открытым ртом, а лицо ее налилось багровым цветом.
Тин Лань поспешно схватила Луань-эр за руку, приговаривая:
— Ну всё, всё, ничего же не случилось. Пойдемте ко мне в комнату чай пить.
Луань-эр с силой вырвала руку. Тин Лань пыталась схватить её снова, но Луань-эр опять оттолкнула её и, ткнув пальцем в сторону Чунь Лин, прошипела:
— Ах ты, дрянная девка, мы с тобой еще не закончили!
Чунь Лин лишь усмехнулась:
— Да хоть Шу Жань-цзецзе жалуйся, я не боюсь! А не то и вовсе пойдем к Линь-да-е, пусть он нас рассудит!
Хуамэй, разумеется, лишь наблюдала за пожаром с другого берега. Помахивая веером, она переводила взгляд с одной на другую, а уголки её губ едва заметно ползли вверх. Она не проронила ни слова.
Наконец Чунь Лин обратилась к Хуамэй:
— Инян, ваша доброта очень приятна нашей гунян, но сегодня ей и впрямь нездоровится. Она приняла лекарство и легла отдохнуть. Поговорим, когда ей станет лучше.
Хуамэй, расплывшись в улыбке, ответила:
— Ах, это я сглупила, не подумала. Что ж, так даже лучше. Соберемся как-нибудь в другой день с нашими цзецзе-мэймэй.
Сказав это, она покачивающейся походкой удалилась.
Чунь Лин еще раз взглянула на Луань-эр, хмыкнула и вернулась в дом.
Сяо Цзюань встретила её словами:
— Нехорошо, наверное, так обижать Луань-эр?
— Чего бояться? — отрезала Чунь Лин. — Сянлань только вернулась, если мы будем молчать, они решат, что нас легко запугать. Сама ведь знаешь, что это за люди.
Договорив, она заглянула в боковую комнату и, увидев, что Сянлань всё так же неподвижно смотрит на орхидею в горшке, глубоко вздохнула.
Что до Луань-эр, то, раздосадованная насмешками Чунь Лин, она тут же отправилась жаловаться Шу Жань. Та лишь ткнула её пальцем в лоб:
— Ты, ты! Дай мне хоть каплю покоя! Вчера вечером уже наглоталась обид, Линь-да-е еще не отошел, а теперь, когда в доме новая особа, ты опять ищешь ссор. Что же из этого выйдет?
Не получив поддержки и выслушав лишь упреки, Луань-эр, бормоча про себя проклятия, недовольно ушла.
Хуамэй же была особой расчетливой. Вернувшись к себе, она недолго раздумывала и тайно отправила слугу Сяо Яо-эр к Линь Цзиньлоу с вестью: мол, она хочет на свои деньги устроить пир для Сянлань, чтобы «проявить сестринское расположение», и просит Линь-да-е вечером вернуться пораньше, чтобы вместе выпить вина. Линь Цзиньлоу, разумеется, остался доволен и вернулся из войск еще до того, как зажгли фонари.
Едва он вошел во двор, Хуамэй выбежала навстречу с опечаленным лицом:
— Вынуждена просить у Линь-да-е прощения. Сянлань-мэймэй нездоровится, так что вечерний пир, боюсь, не состоится. Это всё моя вина, не подумала как следует.
Она украдкой взглянула на лицо Линь Цзиньлоу и продолжила:
— Я-то от всей души желала, чтобы новая мэймэй была с нами, вместе бы прислуживали Линь-да-е, ели и спали в ладу, ведь в будущем станем если не родными, то ближе родных. Вот и хотела на свои деньги накрыть стол, позвать Ин-гэ и Луань-эр, повеселиться в покоях… и послала человека за вами. Кто же знал, что Сянлань-мэймэй так и не покажется? Она ни меня, ни Луань-эр даже на порог не пустила. Видно, ей и впрямь совсем худо. А Луань-эр-мэймэй — натура прямолинейная, даже повздорила немного с Чунь Лин… Эх, во всём я виновата…
- Веер из рогоза после наступления осени (秋后蒲扇, qiū hòu pú shàn) — метафора человека, который перестал быть нужным или утратил былую привязанность. ↩︎
- Отступить на три шэ (退避三舍, tuì bì sān shè) — уступить кому-либо, избегая столкновения, или признать чужое превосходство. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
