Линь Цзиньлоу холодно сказал:
— Младшие сёстры выросли, и вокруг них стало много рабов, любящих затевать ссоры, что дурно сказывается на вашем поведении. Как ваш старший гэгэ, я помогу вам присмотреть за вашими людьми. Если кто-то не согласен, пусть только пикнет.
Линь Дунсю больше не смела плакать и сидела, низко опустив голову. Линь Дунлин чувствовала себя так, словно сидела на ковре из иголок, а Линь Цзиньтин хотел что-то сказать, но промолчал.
Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Окрепли, значит? Пришли якобы навестить новую невестку, а на самом деле — ударить меня по лицу. Устроили скандал в павильоне Чжичунь. Если не приструнить вас сейчас, вы и вовсе взбунтуетесь!
Линь Дунци в восточной боковой комнате всё отчётливо слышала. Когда старшие в семье наказывали, они взывали к разуму, но если дело касалось Линь Цзиньлоу, он не утруждал себя нравоучениями, а сразу пускал в ход кулаки, пока ты не покоришься и не взмолишься о пощаде. Несколько лет назад Инь-инян, любимая наложница Линь Чанчжэна, наговорила на Цинь-ши, и та в гневе разругалась с Линь Чанчжэном. Линь Цзиньлоу тогда было всего девять лет, но, услышав об этом, он ворвался в комнату Инь-инян и принялся осыпать её ударами. Хоть он и был ребёнком, но рос крепким и высоким, а боевыми искусствами занимался с трёх лет, так что походил на молодого бычка. Никто не успел его остановить: из носа Инь-инян хлынула кровь, под глазами расплылись синяки, а на лице открылась лавка с разноцветными шелками1. Служанки и момо не могли его удержать. Линь Цзиньлоу сорвал со стены меч, отгоняющий злых духов, и бросился на Инь-инян с криками, что убьёт её. Горничная Инь-инян попыталась заслонить её и тут же лишилась пальца, отсечённого мечом, истошно завыв от боли. Когда Линь Цзиньлоу отрубил прядь волос Инь-инян, та поняла, что он и впрямь пришёл за её жизнью, и, обезумев от страха, бросилась наутёк. Линь Цзиньлоу гнался за ней с мечом, выкрикивая: «Мерзавка, иди сюда и принимай смерть! Кто сегодня посмеет мне помешать — убью всех до единого!» Он преследовал Инь-инян через полсада, пока его не остановила прибежавшая на шум Цинь-ши.
Линь Чанчжэн был вне себя от ярости. Он велел Линь Цзиньлоу встать на колени и, схватив линейку для наказаний, принялся его бить. Линь Цзиньлоу, упрямо вытянув шею, твердил:
— Она всего лишь подлая рабыня, как у неё хватило наглости обижать мою а-нян? Ей повезло, что я не заколол её сегодня. Если она ещё хоть раз раскроет свой грязный рот, то я разрублю её на куски и брошу в пруд кормить рыб! Пусть это послужит уроком для всех длинноязыких сплетниц!
У Линь Чанчжэна от гнева затряслись руки. Указывая на него пальцем, он кричал:
— Бунтовщик! Негодяй! Она твоя младшая мать!
Линь Цзиньлоу, закатив глаза, ответил:
— Дети, которых она родила — мои братья и сёстры, но сама она — никчёмная рабыня. Встретив меня, она обязана чинно поклониться и называть «да-е». С какой стати она стала мне младшей матерью? Она этого не достойна! Какая-то рабыня возомнила о себе невесть что и посмела сесть на голову мне и моей а-нян! Кого мне убивать, если не её? Если вы, а-де, из-за такой жалкой служанки вымещаете злость на мне, забыв о чувствах отца к сыну, то и вы не достойны быть моим а-де!
Линь Чанчжэн всегда был человеком строгим и степенным, и никак не ожидал, что у него вырастет такой безрассудный сын. Он едва не лишился чувств от возмущения и снова замахнулся линейкой. В этот момент вошёл Линь Чжаосян. Линь Цзиньлоу тут же вскочил с пола, со всех ног бросился к Линь Чжаосяну и, обхватив его за пояс, заголосил:
— Цзуфу, цзуфу, спасите меня! А-де из-за той мерзавки хочет прогнать а-нян и убить меня!
Услышав, как Линь Цзиньлоу искажает правду, Линь Чанчжэн чуть не упал в обморок. Линь Чжаосян нахмурился и сурово отчитал его за то, что тот не видит разницы между законной женой и наложницами. Заметив на теле Линь Цзиньлоу кровавые следы от линейки, он невольно расстроился и прикрикнул:
— Сколько Лоу-гэ-эру лет! Как у тебя рука поднялась так жестоко его бить? В роду Линь всегда было мало детей, он — старший внук в семье, а если бы ты его покалечил! Из-за наущений какой-то рабыни в семье разлад, ты даже с домочадцами управиться не можешь, как же ты служишь чиновником!
Линь Чанчжэн стоял, опустив руки, и выслушивал выговор, но стоило ему на миг отвести взгляд, как он увидел, что Линь Цзиньлоу, стоя за спиной Линь Чжаосяна, корчит ему гримасы. Сердце отца едва не выпрыгнуло из груди.
На следующий день Линь Цзиньлоу послушно пошёл просить прощения у Инь-инян, но перед уходом, улучив момент, когда никто не видел, прошипел ей на ухо:
— Мерзавка! Посмеешь еще раз — и я точно тебя прикончу!
Инь-инян от страха тяжело заболела и впредь старалась обходить Линь Цзиньлоу за версту. С женским коварством она бы справилась, но Линь Цзиньлоу сразу шел убивать. Он был любимым старшим внуком в семье Линь, и если бы он в самом деле лишил её жизни, семья бы ничего ему не сделала, а она бы просто погибла. Стоило ли оно того? Позже Цинь-ши применила к ней свои суровые меры, и Инь-инян окончательно притихла, оставив всякие мысли об интригах.
Линь Чжаосян после этого случая стал ценить Линь Цзиньлоу ещё больше и взял его под своё крыло для личного обучения.
Линь Дунци слышала эту историю от Цинь-ши много раз. Всякий раз та говорила:
— Твой старший гэгэ таким уродился. В девять лет — и уже такая отвага, чтобы решиться на убийство. К счастью, позже твой цзуфу занялся его воспитанием и усмирил его нрав, не дав сойти с верного пути. Не хвастовства ради скажу: Лоу-гэ-эр добьется великих свершений, и тебе как младшей мэймэй ещё не раз придется полагаться на него.
И вот теперь эти неразумные снаружи съели желчный пузырь леопарда2, раз посмели прогневать этого тирана. Линь Дунци потерла виски и, понимая, что нужно сгладить углы, вышла к ним.
— Младшие братья и сёстры уже поняли свою вину и готовы понести наказание, впредь они больше не посмеют. — Она обратилась к младшим: — Ведь так?
Линь Дунсю поспешно закивала первой:
— Да, да, мы виноваты, мы всё поняли…
С этими словами она потянула за собой Линь Дунлин. Та тоже неохотно признала вину, а Линь Цзиньтин сидел, понурив голову, и молчал.
- открылась лавка с разноцветными шелками (开了个彩帛铺, kāile gè cǎibó pù) — образное выражение, описывающее лицо, покрытое яркими разноцветными синяками и кровью. ↩︎
- съели желчный пузырь леопарда (吃了豹子胆, chīle bàozi dǎn) — метафора, означающая обретение необычайной дерзости или безрассудной храбрости. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
