Цуньсинь изначально была служанкой Луань-эр. Позже, когда Луань-эр прогнали, ее тоже отправили на задний двор для тяжелых работ. Только с возвращением Шу Жань она вновь получила продвижение: ее приставили прислуживать Сянлань. Чунь Лин это пришлось не по душе, она вечно недолюбливала ее. Когда же Цуньсинь внезапно поручили это дело, она не помнила себя от радости и затараторила:
— Не беспокойтесь, цзецзе, все будет исполнено в лучшем виде.
Схватив шкатулку, она помчалась прочь так быстро, словно ветер подгонял ее шаги.
Чунь Лин, хмыкнув, отвернулась и пробормотала себе под нос:
— Какая толстокожая. Любой другой уже сгорел бы от стыда, а эта продолжает околачиваться здесь как ни в чем не бывало, просто тошно смотреть…
Она нарочно повысила голос, чтобы Цзы Дай все услышала.
Цзы Дай тут же задрожала от гнева, слезы, блеснув в глазах, покатились по щекам. Она поспешно прикрыла лицо платком и ушла.
Хуамэй тихо стояла за гранатовым деревом во дворе, наблюдая за происходящим. Сегодня на ней была не слишком новая бирюзовая накидка из атласа с цветочным узором, а волосы украшали лишь две или три золотые шпильки Фу-Лу-Шоу1. Хотя лицо ее было густо напудрено, макияж был гораздо сдержаннее обычного; в этом простом изяществе сквозило свое очарование. Она всегда очень дорожила своей внешностью и любила наряжаться. Перед выходом она долго выбирала одежду, втайне негодуя: «Все платья ярких цветов, а в нынешнем положении привлекать внимание — верная смерть. Но те, что поскромнее, сшиты несколько лет назад, в них я выгляжу слишком жалко». На нее нахлынуло уныние. Вспомнив, что Линь Цзиньлоу ценит красоту, а она уже успела ему наскучить, Хуамэй поняла: если не нарядиться как следует и не пробудить в нем прежние чувства, то после Нового года ее и впрямь могут отправить в семейный храм. Пришлось собраться с духом, заново перебрать вещи и тщательно наложить белила.
Чжи Цао стояла сбоку, молча глядя на изысканный профиль Хуамэй. Раньше она была служанкой третьего ранга, но из-за того, что по подстрекательству Чжао Юэчань толкнула Чунь Янь и едва не довела Ин-гэ до выкидыша, ее сослали на тяжелые работы. Позже, когда случилась история с заклятием, прислуживавших Хуамэй Сицюэ и остальных Линь Цзиньлоу велел избить до полусмерти и продать. Шу Жань, заметив, что Чжи Цао высокая и крепкая, выбрала ее прислуживать Хуамэй. Хоть это и называлось службой, на деле она вместе с двумя старыми момо должна была присматривать за ней. Хуамэй была женщиной умной: посидев тихо несколько дней, она начала раздавать серебро и украшения, отчего те две момо заметно смягчились, да и Чжи Цао она сумела расположить к себе.
Хуамэй постояла еще немного, и Чжи Цао поторопила ее:
— Гунян, пора идти, а то опоздаете к часу коленопреклонения в храме предков.
Хуамэй прикрыла глаза, отозвалась коротким «угу» и грациозно удалилась.
Служанки и старухи, подметавшие двор, провожали ее взглядами, перешептываясь:
— Эта девка Хуамэй ведет себя странно. Идет на поклон в храм предков и ничуть не стыдится, еще и вырядилась так, будто собралась на прогулку вместе с найнай поместья.
— Какая там «найнай», давно она уже не найнай. Ноги Линь-да-е теперь из покоев законной жены не выходят. Разве не видишь, что даже Шу Жань отдали Сянлань? Вот она теперь настоящая найнай.
Хуамэй сделала вид, что ничего не слышит, и дошла до храма предков. Чжи Цао достала подушечку и расстелила ее на полу, после чего Хуамэй опустилась на колени. Подушечка была подбита густым мехом, так что холод от пола не просачивался. В просторном зале предков царила тишина. Чжи Цао для вида постояла немного, затем вышла, прикрыв за собой дверь, и, сунув несколько монет в руку охранявшей храм старухе, принялась болтать с ней о всякой всячине.
Хуамэй присела на подушку. Чжи Цао дважды незаметно приносила ей горячий чай. Просидев в одиночестве почти час, Хуамэй наконец поднялась, чтобы вернуться. Снаружи ярко светило солнце, отчего на душе у нее становилось лишь тоскливее. Она остановилась и сказала:
— Мне невыносимо скучно, пройдусь по саду, прежде чем возвращаться.
Чжи Цао с сомнением произнесла:
— Это… вряд ли стоит так делать.
— Что тут такого? Просто прогуляюсь немного, беды не будет.
— Если Линь-да-е узнает… ну да ладно, гуляйте только подальше от покоев да-е и тайтай. — Договаривая, Чжи Цао спрятала в карман десяток с лишним монет, которые сунула ей Хуамэй.
Хуамэй бродила по той части сада, что прилегала ко второму дому. В пруду уже окончательно увяли лотосы, лишь остатки хризантем все еще цеплялись за ветки. Западный ветер становился все холоднее, принося с собой ощущение запустения. Даже у такой бесчувственной и корыстной женщины, как Хуамэй, это зрелище вызвало жалость к самой себе. Она чувствовала себя той самой увядшей хризантемой: все еще на ветке, но положение ее крайне шатко. Вернуться домой — значит столкнуться с отцом и братьями, которые подобны волкам и тиграм, остаться здесь — значит быть отправленной в семейный храм. Каков бы ни был исход, ее ждет лишь одно: «черные волосы станут серебром, а юное лицо — сухим деревом2». Она не выдержала и разрыдалась.
Пока она предавалась печали, из-за альпийской горки вдруг взметнулось пламя. Хуамэй вздрогнула от испуга и услышала чей-то голос:
— Хуай Жуй, смерти моей хочешь? Зачем такой сильный огонь развела, не видишь разве, что ветер в эту сторону дует? Едва мне волосы не опалила!
- Фу-Лу-Шоу (福禄寿, fúlùshòu) — три бога пожеланий в китайской мифологии: счастья, процветания и долголетия. ↩︎
- Черные волосы станут серебром, а юное лицо — сухим деревом (乌发如银，红颜似槁, wūfà rú yín, hóngyán sì gǎo) — образное выражение, описывающее преждевременную старость или увядание от горя и невзгод. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
