Хуамэй, одолеваемая сомнениями, обошла декоративную горку и увидела двух служанок, сжигавших кучу одежды. Одна — круглолицая, с маленькими глазками и тучным телом — была Хуай Жуй, прежде прислуживавшая Цао Лихуань. Вторая — худенькая и низкорослая — была Инло, служанка при Ван-ши.
Инло стояла поодаль, прикрыв лицо платком. Хуай Жуй же присела на корточки, обвязав рот и нос тряпицей, и при помощи палочки для углей подхватывала вещи, одну за другой бросая их в огонь.
— Хорошие вещи, зачем же их сжигать? — поспешила спросить Хуамэй. — Кто позволил вам здесь жечь, а ну как пожар случится!
Инло, увидев Хуамэй, поначалу не хотела отвечать, но после нескольких вопросов всё же промолвила:
— Хань Фан из комнат Линь Цзясань-сяоцзе два дня назад ходила навестить родных, а как вернулась — так сразу в жар. Лекарь осмотрел её и сказал, что это оспа1, дело совсем плохо, только и остается, что смерти ждать. Наша Ван-фужэнь уже дала серебра и велела перенести её в пустую пристройку под пригляд старухи, которая уже болела оспой. Всю одежду Хань Фан велено сжечь. Линь Цзясань-сяоцзе посчитала, что сжигать вещи во дворе — дурной знак, а нести к воротам побоялись, как бы кого не заразить, вот и притащили сюда, в сад, чтобы всё чисто было.
Затем она принялась подгонять Хуай Жуй:
— Шевелись, сжигай скорее, фужэнь ждет ответа!
Хуай Жуй молчала, лицо её было мрачнее тучи. После ухода Цао Лихуань она, полагаясь на влияние своих родителей, пристроилась в услужение к Линь Дунлин. Но та была не чета Цао Лихуань — выросшая в неге и баловстве, Линь Дунлин и знать не желала, чьи там родители были почтенными слугами, и не давала ей спуску. Хуай Жуй же привыкла отлынивать и хитрить, чем несколько раз прогневала хозяйку, и в итоге была выслана на черные работы. Сегодняшнее сжигание вещей было делом опасным и неблагодарным, отчего в душе Хуай Жуй кипела обида. В сердцах она швырнула оставшуюся одежду в жаровню, едва не погасив пламя, чем вызвала новый поток брани от Инло:
— Смерти ищешь?! Если потухнет, что делать будем?! Придется разжигать заново, а здесь места — всего ничего, еще подхватим от них заразу!
Чжи Цао, услышав про оспу, в испуге бросилась прочь и, спрятавшись за камнями, позвала:
— Хуамэй-гунян, не стой там, уходим скорее!
Хуамэй отозвалась и, сделав два шага назад, уже собиралась выйти из-за горки, как вдруг краем глаза заметила на земле в стороне расшитый платок. В углу его был вышит иероглиф «Фан» — должно быть, он выпал из кучи одежды. В голове Хуамэй тотчас созрел ядовитый план. Улучив момент, когда на неё никто не смотрел, она незаметно подцепила платок веткой, отошла за поворот и, достав из-за пазухи расшитый мешочек, вытряхнула из него содержимое. Веткой она затолкала платок внутрь, затянула шнурок и, как ни в чем не бывало, держа мешочек за завязки, вернулась в павильон Чжичунь.
Войдя в комнату, Хуамэй немедленно спрятала мешочек за столик в углу. Несмотря на её скрытность и расчетливый ум, сердце бешено колотилось от того, что в доме теперь находилась столь смертоносная вещь. Глубоко вздохнув, она присела. В минуты тревоги она любила, чтобы Сицюэ заварила ей жемчужный чай, но Сицюэ давно продали. Чжи Цао она помыкать не могла, поэтому ей пришлось самой спуститься с кана, достать из шкафа фарфоровую баночку с горным пейзажем и обнаружить, что чай закончился. С тех пор как Линь Цзиньлоу охладел к ней, привычные ежемесячные припасы перестали поступать. Еда и питье тоже стали никуда не годными; если бы она не подмазывала слуг серебром, её вкус, привыкший к роскоши, ни за что не примирился бы с грубым рисом и безвкусной похлебкой. Раньше она пыталась просить помощи у родных, тайно отправив с Чжи Цао весточку, но ответа так и не получила. Её брат, Ду Бинь, который прежде часто наведывался в поместье Линь, теперь и вовсе не показывался, будто она для него умерла. В поместье за каждым её шагом следили, и какие бы хитроумные планы она ни строила, осуществить их было трудно. Теперь, оказавшись в тупике, решится ли она на этот шаг?
Хуамэй пристально смотрела в угол комнаты, лицо её выражало мрачную решимость.
Отбросим лишние слова.
В час зажигания ламп Линь Цзиньлоу вернулся домой. Едва войдя в павильон Чжичунь, он увидел под банановым деревом женщину в длинной накидке из бледно-фиолетового шелка с вышитыми ветвями магнолии. Фигурой и осанкой она со спины походила на Сянлань. Линь Цзиньлоу подошел к ней и спросил:
— Почему стоишь на ветру? — и с этими словами попытался обнять женщину за талию.
Но когда та обернулась, он увидел, что это Хуамэй. Линь Цзиньлоу замер, отпустил её и слегка нахмурился:
— Это ты?
Хуамэй изобразила крайнее изумление и поспешно заговорила:
— У меня с самого утра всё тело ломило, боюсь, вчера застудилась. Утром я не смогла пойти в родовой храм, чтобы стоять на коленях, но сейчас мне стало лучше, и я как раз собиралась отправиться туда…
Она опустила голову, отвела взгляд и жалобно добавила:
— Ваша служанка помнит о наказании Линь-да-е и ни на мгновение не смеет о нем забыть… Всё это время я не нахожу себе места от тоски, и когда думаю о своих проступках, мне становится стыдно за то, что я не оправдала любви Линь-да-е, хоть в петлю лезь…
Её брови были полны печали, а в глазах читалась нежность, что придавало ей особое очарование. Достав из рукава яшмовую подвеску, она протянула её:
— Линь-да-е подарил мне эту яшму… Я сама сплела для неё узел2 из пряди собственных волос. Это знак моей памяти о Линь-да-е и свидетельство моей решимости искупить вину…
- Натуральная оспа (出痘, chū dòu) — в традиционном Китае это вирусное заболевание считалось смертным приговором из-за высокой летальности и отсутствия лечения. ↩︎
- Узел (络子, luò zi) — декоративное плетение из шёлковых нитей, использовавшееся для украшения подвесок из нефрита или яшмы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
