Ван-ши пришла в ужас, бросилась вперед, чтобы зажать Линь Дунлин рот, и, обливаясь слезами, прикрикнула:
— Ты совсем обезумела, что за чушь несешь! Глупая девчонка, нян знает, что ты просто помутилась рассудком…
Линь Дунлин одним движением оттолкнула руку Ван-ши и закричала:
— Все было не так! Совсем не так! Он… он… он любит меня, но положение нашей семьи слишком высокое, он боялся, что не ровня мне, и хотел расстаться… Это я! Это я вцепилась в него мертвой хваткой и требовала что-нибудь придумать! Это он предложил, чтобы кто-то другой притворился разбойником и похитил меня на одну ночь, а потом он спас бы меня и вернул в поместье, чтобы я стала его женой, совсем как поется в «Сисян цзи»1… Он хороший человек, он предан мне всей душой… — С этими словами она, всхлипывая, разрыдалась.
Лицо Линь Чжаосяна стало серым как железо, он закрыл глаза и через мгновение тяжело выдохнул.
Ван-ши остолбенела. Она и прежде не отличалась красноречием, а теперь и вовсе растерялась. Спотыкаясь, она подползла к ногам Линь Чжаосяна и принялась непрестанно бить поклоны, плача навзрыд:
— Старый господин, Лин-цзеэр еще молода и на мгновение лишилась рассудка… Она простодушный ребенок, ее обманул злодей. Умоляю вас, умоляю, пощадите ее, простите ее на этот раз!
Линь Цзиньтин тоже опустился на колени и со слезами на глазах произнес:
— Мэймэй словно свиной жир сердце застлал2, молю дедушку принять во внимание ее юный возраст и простить на сей раз. Только что да-гэгэ уже сурово наказал ее, она осознала свою вину. — Договорив, он с мольбой посмотрел на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу слегка приподнял бровь. Если бы Сянлань вернулась целой и невредимой, а те полтора десятка его братьев не погибли, он, возможно, и замолвил бы словечко за Линь Дунлин. Однако сейчас он сделал вид, что ничего не замечает, и обратился к Линь Чжаосяну:
— Шайка Ду Биня убила больше десяти моих братьев, но они не ожидали, что Сянлань выведет мать и остальных из комнаты, а затем, пожертвовав собой ради справедливости, доберется до колокольни и ударит в колокол, созывая окрестных стражников. Должно быть, Ду Бинь столкнулся с теми, кто похитил вторую тётю, когда пытался сбежать. Увидев, что преследователи близко, он решил прикинуться преданным слугой. Но, понимая, что рано или поздно правда откроется, он ударился в бега…
Не успел он договорить, как у дверей послышался голос:
— Ого! Что тут происходит? Праздников вроде нет, а все стоят на коленях и лбами пол бьют.
Линь Чанминь вошел, пошатываясь от выпитого и говоря на ходу. Он был среднего роста, полноват, с круглым смуглым лицом. На нем был не новый, но и не совсем старый халат из шелка кэсы с узором, имитирующим брызги туши, подпоясанный кушаком того же цвета — ничего роскошного. Он пил вино с коллегами и как раз был в самом благодушном настроении, когда из дома прислали человека с требованием немедленно вернуться. У самых ворот его перехватил управляющий, так что он, не успев переодеться и привести себя в порядок, прямиком направился во двор к отцу.
Линь Чанминь опустил голову и увидел Линь Дунлин: она полусидела на полу, волосы в беспорядке, лицо в синяках, под носом кровь, а губы сильно распухли. Зрелище было душераздирающим. Он так поразился, что хмель наполовину выветрился. Линь Чанминь подскочил на месте:
— Дитя мое! Как же ты дошла до такого состояния?! Кто тебя обидел? Я его на куски изрублю!
Линь Дунлин, переполненная обидой, услышав это, скривила рот, собираясь заплакать.
Линь Чжаосян ледяным тоном произнес:
— Если сын не воспитан — виноват отец. А ну, подойди и стань на колени!
Линь Дунлин тут же осеклась и не посмела плакать дальше. Линь Чанминь всегда умел угадывать настроение окружающих. Взглянув на залитую слезами Ван-ши и разгневанного отца, он понял, что Линь Дунлин, скорее всего, навлекла беду. В душе он проклинал непутевую дочь, но на лице сохранял улыбку. Опускаясь на колени, он проговорил:
— Отец, не гневайтесь. Под конец года лишние волнения ни к чему, если, не дай бог, это повредит вашему здоровью, то виноваты будем мы, ваши дети и внуки. — Затем он покосился на Линь Дунлин и добавил: — Неужели Лин-эр снова заупрямилась и расстроила отца?
Линь Цзиньлоу слегка изогнул бровь: этот его второй дядя ни в чем не преуспел, зато язык у него был на редкость подвешен.
Линь Чжаосян тяжело вздохнул и медленно проговорил:
— Одним словом «упрямство» тут не отделаться. — Он не смог продолжать, снова глубоко вздохнул, медленно закрыл глаза и с трудом сделал несколько вдохов.
Линь Чанминь забегал глазами. Заметив Сюэ Чжань, которая приоткрыла полог, чтобы подать чай, он поспешно вскочил, перехватил у нее чашу и жестом велел уйти. Приоткрыв крышку и проверив цвет настоя, он с подобострастной улыбкой осторожно поднес чай отцу и ласково сказал:
— Де, это женьшеневый чай, он успокаивает дух. Выпейте глоток, горло смочите…
Линь Чжаосян резко открыл глаза, вырвал чашу из рук Линь Чанминя и швырнул ее на пол. Указывая на Линь Дунлин, он яростно выкрикнул:
— Девушка из благородного дома, забывшая о приличиях, вступила в постыдную связь с охранником — это блуд и бесчестие! Поддавшись обману, принесла в дом оспу, не заботясь о жизни родителей и родных, сгубила семь или восемь душ — это черная злоба! Заманила мать, тетку и мэймэй в храм, едва не погубив их, из-за нее погибли полтора десятка стражников — это неблагодарность и жестокость! Несчастье нашего рода, что мы взрастили такую тварь, а не дочь. Семья Линь почти погибла по твоей вине!
- «Сисян цзи» ([西厢记], [Xīxiāngjì]) — «Записки о Западном флигеле», классическая китайская пьеса о тайной любви вопреки воле родителей. ↩︎
- Свиной жир сердце застлал ([猪油蒙了心], [zhūyóu méngle xīn]) — китайское образное выражение, означающее помутнение рассудка из-за глупости или алчности. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
