Сянлань услышала это, и сердце её сжалось от холода. Цин Лань была человеком добрым и великодушным, приветливым с подчинёнными; у тех людей не было к ней ни вражды, ни глубокой ненависти, так зачем же они теперь бросают камни в того, кто упал в колодец?1 Но такова уж человеческая натура: всегда найдутся те, кому в радость смотреть, как упавшего с высоты с треском бьют по лицу, а потом ещё и притоптать его со стороны, бахвалясь собственным превосходством. Они и не ведают, что подобное поведение — самое уродливое и тошнотворное.
Неужели ту славу и убийство похвалами2, что выпали на долю Цин Лань, теперь суждено испытать ей?
Сянлань не была глупой и видела, что Линь Цзиньлоу питает к ней некие чувства. Но у такого известного повесы — долго ли продлится эта привязанность? Сейчас он в самом разгаре увлечения и, возможно, не может её отпустить, но подобные чувства хрупки, как бумага: ткни — и порвётся. В те годы положение Цин Лань было куда почтеннее, но умерла она при невыясненных обстоятельствах, и теперь её душа невесть где скитается, а семья Линь лишь небрежно выплатила немного серебра, чтобы замять дело. Линь Цзиньлоу, кажется, уже давно забыл об этом человеке.
Какой же конец ждёт её саму? Неужели придётся смириться с судьбой и стать наложницей Линь Цзиньлоу?
Сянлань поразмыслила об этом и почувствовала уныние, но тут же поняла, что терзаться тревогами бесполезно. Она отбросила лишние мысли и просто замерла, глядя на ветку абрикоса, выглядывающую из-за стены переднего двора. До её ушей донеслись голоса служанок, переговаривающихся за стеллажом добаогэ.
Голос Лин Цин звучал бодро:
— Да-е сказал, что у найнай нет подходящей одежды, и сегодня утром велел принести целый сундук. Сказал, что вещи там посредственные, не сравнятся с теми, что шьют дома по меркам, мол, пусть найнай выберет пару штук наобум. Я-то и правда подумала, что там ничего стоящего, но когда открыла сундук — о боги! Всё из тончайшего шёлка и полотна, новёхонькое, фасоны самые современные. Если уж это «нехорошо», то я и не знаю тогда, какая одежда считается хорошей.
Лин Су подхватила:
— А та шкатулка с украшениями, что да-е принёс вчера вечером? Ты видела их утром, когда причёсывала найнай? Та шпилька с жемчужным цветком стоит не меньше десяти лянов, верно? А сердцевина цветка из коралловых бусин. — Говоря это, Лин Су вошла в комнату с подносом в руках: — Пейте, найнай, пока горячее. Сегодня — последняя порция.
Сянлань взяла чашу и выпила всё залпом. От горечи она невольно вздрогнула и поспешно сунула в рот кусочек сушёной сливы.
— Пойду проветрюсь, — сказала она, поднимаясь.
Лин Цин и остальные кинулись было за ней, но Сянлань обернулась:
— Я просто постою во дворе, не нужно за мной ходить. Отдохните и вы.
Сказав это, она вышла. Дойдя до ворот Чуйхуа, она подняла голову, глядя на ветку на стене: огненно-красные цветы на фоне белой стены и серой черепицы казались необычайно яркими и пленительными, словно в них пульсировала сама жизнь.
Тем временем Юань Шаожэнь в сопровождении личных охранников внёс сундук с вещами. Сянлань была больна, а Линь Цзиньлоу не мог вырваться, поэтому поручил Юань Шаожэню уладить оставшиеся дела. Юань Шаожэнь сначала покончил с делами в павильоне Ицуйгэ, затем привёл людей в монастырь и раздал серебро монахам и монахиням, чтобы те держали язык за зубами. Увидев, что в келье, где жила Сянлань, остались кое-какие повседневные вещи, он велел их собрать. На письменном столе он заметил стопку ещё не оформленных картин. Развернув одну, он тут же невольно охнул от восхищения. Хотя он и не смыслил в живописи, но мог отличить мастерство: цвета были изысканно-бледными, а образы исполнены красоты. Он принялся просматривать лист за листом и увидел, что на всех картинах стоял оттиск печати с иероглифом Лань.
- Бросать камни в того, кто упал в колодец (落井下石, luò jǐng xià shí) — наносить удар человеку, уже попавшему в беду. ↩︎
- Убийство похвалами (捧杀, pěng shà) — чрезмерное восхваление, которое вредит человеку или ведет к его падению. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
