Линь Цзиньтин в эти дни часто уходил развлекаться с Чу Дапэном и остальными. Он не раз слышал, как молодые господа из знатных семей Янчжоу обсуждали Линь Цзиньлоу: одни завидовали тому, что он в столь юном возрасте достиг высокого положения и обрел большую власть, другие трепетали перед его именем, третьи толковали о его военном искусстве, о том, как он придирчив и тяжел в обхождении, или же с упоением смаковали его любовные похождения.
Прежде когда в доме семьи Линь бывали гости, Линь Цзиньтин полагал, что они приходят лишь из уважения к его деду и Линь Чанчжэну. Однако на сей раз он воочию увидел, какой почет окружал Линь Цзиньлоу в свете: отцы тех самых гунцзы из родовитых семей один за другим наносили визиты в янчжоускую усадьбу Линь, подносили всевозможные дары, вели вежливые беседы и всячески рассыпались в любезностях. И гражданские чиновники, и военные командиры Янчжоу, стоило им прознать о его прибытии, тут же поспешили выразить почтение и завязать знакомство с этим могущественным молодым генералом.
В день отъезда Линь Цзиньлоу важные городские чиновники лично явились проводить его. Череда повозок и породистых коней была столь величественной, что заполонила собой целую улицу.
Линь Цзиньтин, ошеломленный этим зрелищем, вдруг вспомнил тот день, когда дед велел ему переехать в родовой дом для учебы. В первый же день, когда он пришел, дед, полулежа в кресле-качалке, спросил его:
— Из-за случившегося с Лин-цзеэр ты ведь затаил обиду на своего да-гэ?
Таил ли он обиду? Разумеется, в сердце его жило недовольство. Его мать плакала дни и ночи напролет, а отец в своей комнате честил Линь Цзиньлоу на чем свет стоит. Линь Дунлин силой усадили в повозку и увезли, лицо ее распухло от побоев, а сама она превратилась в комок слез. В тот же вечер перед воротами установили погребальный шатер, и с тех пор в семье Линь больше не существовало сяоцзе по имени Линь Дунлин.
Он лишь пробормотал что-то невнятное, не зная, что ответить.
Дед покачал головой и сказал:
— Запомни хорошенько. Хоть вы и из разных ветвей рода, но Лоу-эр человек преданный и чтит долг. Как говорится, старший брат — словно отец, так что относись к нему как к родному старшему брату и будь с ним близок… Неизвестно, сможешь ли ты положиться на родного отца, но твое будущее целиком зависит от твоего старшего дяди и старшего брата. Думай сам, как поступать впредь. Если сумеешь уразуметь это, значит, не зря я притянул тебя к себе и заставил учиться.
Он, конечно, понимал, что дед советовал ему держаться поближе к Линь Цзиньлоу, но на душе все равно было скверно. Позже, когда Линь Цзиньлоу решительно собрался в Янчжоу, Линь Цзиньтин, устав от строгого надзора деда, ухватился за эту весть, наспех оставил записку и сбежал из дома вслед за братом. За прошедшие дни его гнев на Линь Цзиньлоу постепенно угас, и они снова общались и шутили как прежде.
Но только сегодня, увидев эти торжественные проводы, он окончательно осознал правоту деда. Его брат больше не был тем богатым гунцзы, который десять лет назад брал его с собой скакать на лошадях или играть на деньги; теперь он стал властной фигурой, способной переворачивать облака и вызывать дождь1.
Линь Цзиньтин не понимал, что чувствует, он лишь оцепенело смотрел, как Линь Цзиньлоу с улыбкой обменивается любезностями с чиновниками, а затем, вскочив в седло, то и дело складывает руки в приветственном жесте, сияя отвагой и воодушевлением.
Толпа провожающих остановилась лишь у городских ворот, дальше отряд солдат продолжил путь, охраняя кортеж.
Сянлань сидела в повозке и, слегка приоткрыв занавеску, наблюдала, как за городом зеленеет трава и деревья.
Линь Цзиньлоу пришпорил коня и, поравнявшись с окном, сказал ей:
— На что ты там смотришь? Вернись на место и вздремни, когда приедем — позову. — С этими словами он плотно, без единой щелочки, задернул занавеску.
Цзисян, управляя повозкой, недовольно поджал губы. Их е просто увидел поблизости стражников и испугался, как бы кто не разглядел Сянлань. Но да-е и в голову не приходило, что ни у кого из них нет сердца героя и желчного пузыря леопарда2, чтобы осмелиться хоть краем глаза взглянуть на Сянлань.
Сянлань пришлось отстраниться и откинуться на мягкие подушки.
Увидев это, Лин Су достала две красные лаковые коробочки и предложила Сянлань угоститься сладостями.
Сянлань сказала:
— Утром я съела два кусочка пирога, так что не голодна. С самого утра была такая суета, когда же успели приготовить эти лакомства?
Лин Су с улыбкой ответила:
— Это да-е велел поварам из Эрмэйсюань приготовить всё спозаранку и прислать сюда. Если найнай скучно, съешьте кусочек-другой, чтобы скоротать время. — С этими словами она открыла крышки. В одной коробочке лежали два вида угощений: маленькие плоды в форме цветов пиона и обжаренные в масле мучные изделия на сливках. В другой коробке были аккуратно разложены четыре вида изысканной выпечки: лепешки «сладкая роса», снежное печенье, рулетики «копытца» и янтарные пирожные.
Сянлань увидела, как искусно они сделаны, взяла одно и попробовала, а затем предложила Лин Цин и Лин Су. Те поначалу отказывались, но после настойчивых уговоров Сянлань каждая выбрала по кусочку и принялась развлекать ее беседой, коротая время в пути.
Лин Цин и Лин Су больше всего боялись, что Линь Цзиньлоу оставит их в Янчжоу, подобно тем служанкам, что жили в тамошней усадьбе Линь — годами не видя хозяина, они томились в саду, и если господин забывал о них, так и проводили в одиночестве всю жизнь. Увидев, что при отъезде их взяли с собой, девушки успокоились и стали прислуживать еще усерднее, о чем и говорить не стоит.
- Переворачивать облака и вызывать дождь (翻云覆雨, fān yún fù yǔ) — образное описание человека, обладающего огромным могуществом и способного по своему желанию менять ход событий или распоряжаться судьбами. ↩︎
- Сердце героя и желчный пузырь леопарда (雄心豹子胆, xióng xīn bào zi dǎn) — идиома, означающая обладание величайшей храбростью, отвагой или дерзостью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
