Цзян Сиюнь сконфуженно отставила чашку и, натянув на лицо улыбку, произнесла:
— Старший двоюродный брат говорит дело.
Ей ничего не оставалось, как сначала поднести вино Цзян Му и Цинь-ши, а затем и Линь Цзиньлоу. Линь Цзиньлоу не стал отказываться, принял чарку и осушил её до дна.
Цзян Фэйюнь блеснула глазами и с улыбкой проговорила:
— Раз уж выпил это вино, старший гэгэ должен что-то подарить в ответ, не так ли?
Не успела она договорить, как Линь Дунсю, неторопливо попивая чай, заметила:
— Слова старшей Цзян-цзецзе несправедливы. Стихосложение — это стихосложение, а рукоделие — это рукоделие, как можно смешивать их в одно? Старшая цзецзе и вторая цзецзе — судьи, и они вовсе не присуждали пятой бяомэй первое место.
Стоило Линь Дунсю подать голос, как Тань Лухуа и вовсе потеряла терпение. Она холодно усмехнулась:
— И то верно. Завтра и я попрошу кого-нибудь передать мне записку, чтобы за меня написали сотню стихов, и пойду стяжать славу обманом, думая, что другие этого не заметят. — Она говорила не слишком громко, но и не так тихо, чтобы её не услышали.
Все были потрясены. Цинь-ши с глухим стуком поставила чашку на столик. Цзян Му вздрогнула и мертвой хваткой вцепилась в четки. Лица Цзян Фэйюнь и Цзян Сиюнь мгновенно залило краской. Сянлань тоже была поражена, но лишь слегка приподняла веки и тут же отвернулась в сторону. На мгновение воцарилось молчание.
Цзян Сиюнь понимала, что Тань Лухуа нарочно подрывает её авторитет из-за того, что она её разозлила. Она громко и натянуто рассмеялась:
— О чем это вы говорите, вторая невестка?
Тань Лухуа с насмешкой ответила:
— Пятой бяомэй это должно быть известно лучше всех, к чему же спрашивать меня?
Линь Дунвань и Линь Дунсю и сами видели, как Цзян Фэйюнь передавала записку. Слыша придирки Тань Лухуа, они всё прекрасно понимали, но и глазом не повели, лишь опустили головы, расправляя складки на своих юбках. Те, кто не знал правды, в растерянности переглядывались, но люди проницательные уже обо всём догадались. Цзян Му прикрыла глаза, и четки в её руках задвигались ещё быстрее.
Цзян Сиюнь в душе горько раскаивалась. Она всегда презирала поэтические забавы и не утруждала себя учением. Обычно на встречах с другими девушками они просто пили чай да болтали. Она умела вести приятную беседу и везде становилась всеобщей любимицей. Кто же знал, что в доме Линь устроят поэтический кружок? Если бы её спрашивали по Четверокнижию и Пятиканонию, она ещё смогла бы ответить, но стихи и оды ударили по её самому слабому месту. Все молодые госпожи писали стихи; отказаться было неудобно, особенно в такой обстановке — если написать слишком плохо, это опозорит семью. Если бы она знала заранее, что так случится, то ей не следовало бы принимать записку от Цзян Фэйюнь, но теперь она уже оседлала тигра, и слезть с него было трудно1.
Цзян Фэйюнь злилась, но на лице её по-прежнему играла улыбка. Пытаясь сгладить ситуацию, она собственноручно налила чаю Тань Лухуа:
— Вторая невестка, выпей чаю. Твой поэтический талант велик, я искренне восхищаюсь твоими стихами. Слышала, ты ещё и на цине играешь мастерски, и в шуанлу сильна. Позже мы непременно должны сыграть партию.
Видя, что Цзян Му и Цинь-ши недовольны, Линь Дунвань, всегда умевшая вовремя вмешаться, повела глазами и подхватила с улыбкой:
— Полно вам об этих стихах да одах, у меня от них только голова пухнет. Даже если прочесть сотню стихов, разве сравнятся они с этими наколенниками, что защищают от ветра? Старший гэгэ, и не надейся увильнуть, поблагодари же поскорее пятую бяомэй.
В обычный день на этом бы всё и закончилось, но Тань Лухуа была не из тех, кто спускает обиды, к тому же она всё ещё кипела от злости на Цзян Сиюнь. Она звонко рассмеялась:
— Замечательно! Старший гэгэ, неважно, кто здесь первый, а кто второй, отдай поскорее пятой бяомэй подвеску, что пожаловал тебе наследный принц. — Затем она повернулась к Сянлань: — А всякий ненужный вздор и даром не нужен. Заходи ко мне позже, мэймэй Сянлань. У меня, конечно, нет ни знаменитого фуцзяньского чая, ни подвесок из нефрита, но чашка простого чая, цинь да старые книги для гостьи найдутся. Пусть у нас не так пышно, зато спокойно. А то некоторые весь чай раздали, выражая сыновнюю почтительность или пытаясь кому-то угодить, так что нашему второму господину и лица не осталось. Мэймэй Сянлань, ты уж не будь как все, не пренебрегай нами.
Линь Дунсю тихо добавила:
— Вторая невестка, не стоит выделять кого-то одного, я тоже загляну. У меня есть две бутыли нового чая, принесу тебе попробовать.
Сянлань стало совсем не по себе. Она подняла глаза и увидела, что лицо Цзян Му потемнело, а Цинь-ши выглядит холодной и безучастной. Она хотела взглянуть на Линь Цзиньлоу, но тут же сдержалась.
Обстановка стала крайне неловкой. Даже красноречивая Цзян Фэйюнь не знала, что ответить. У Цзян Сиюнь вспотели ладони, но, собравшись с духом и стиснув зубы, она встала и отвесила легкий поклон:
— Я недостойна этой подвески. Когда я писала стихи, старшая цзецзе заметила, что я использовала слишком избитую классическую цитату, и наставила меня… Я… Я… — её лицо густо покраснело, вид был крайне пристыженный. Она взглянула на Сянлань и, хлопая глазами, добавила: — Всё же Сянлань-цзецзе пишет лучше, в её стихах есть особая одухотворенность и вкус, я ей уступаю. — Снова повернувшись к Тань Лухуа, она сказала: — Вторая невестка права, это я была неправа.
Слова о том, что ей лишь «подсказали цитату», в сочетании с искренним раскаянием заставили всех замолчать — придираться дальше было бы неприлично.
Цзян Му осталась весьма довольна, и выражение её лица смягчилось. Цинь-ши кивнула:
— Всего лишь одно стихотворение, просто забава между сестрами, не стоит принимать это всерьез.
Линь Дунсю с улыбкой проговорила:
— Вот именно, всего лишь стихи, а споров-то о том, кто выше, а кто ниже, и какие средства для этого хороши — даже смешно. — Линь Дунсю была мастерицей в словесных перепалках, и в искусстве указывать на тутовник, а ругать акацию2, она была куда искуснее Тань Лухуа.
Тань Лухуа, не до конца остыв от гнева, рассмеялась в ответ:
— Четвертая мэймэй права, всё это мелочи, просто у нас языки не такие ловкие, чтобы подлизываться. Некоторые, даже одаривая других и обходя кого-то вниманием, сумеют всё обставить красиво, а нам, косноязычным, остается только питаться северо-западным ветром.
Цзян Сиюнь пришла в ярость. Она понимала, что Линь Дунсю и Тань Лухуа просто завидуют ей. С самого её приезда в дом Линь в словах Линь Дунсю постоянно сквозила желчь — и всё потому, что за Цзян Сиюнь прочили Линь Цзиньлоу, тогда как Линь Дунсю хоть и выходит за знатного жениха, но тот — вдовец, которому скоро сорок, а Тань Лухуа, с трудом попав в дом Линь, вышла за болезненного сына наложницы.
- Оседлав тигра, трудно с него слезть (骑虎难下, qí hǔ nán xià) — оказаться в положении, когда невозможно отступить или остановиться. ↩︎
- Указывать на тутовник, а ругать акацию (指桑骂槐, zhǐ sāng mà huái) — ругать кого-либо иносказательно, делая вид, что говоришь о другом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
