Приближался конец года, и в усадьбе царило радостное оживление: наклеивали вырезки из бумаги, развешивали красные фонари и заранее расставляли перед изображениями божеств подношения из фруктов и постных яств.
Каждый день, проснувшись, Цзиньчао первым делом шла поприветствовать отца, а затем проводила всё утро у матери, беседуя с инян и мэймэй. Днём она занималась рукоделием, а по вечерам немного читала перед сном.
За эти несколько дней отец навестил мать лишь однажды и быстро ушёл.
Госпожа Цзи, казалось, не слишком об этом беспокоилась, на её лице сохранялось спокойное выражение. Но Цзиньчао то и дело вспоминала детство, когда нян, прижимая её к себе, рассказывала истории о них с отцом.
В те моменты глаза матери светились радостью, а её молодое лицо сияло:
— …в тот год, когда твой отец только сдал экзамены на звание цзиньши и пришёл в семью Цзи просить моей руки, твои жёны дядьев нарочно решили испытать его. Они потребовали, чтобы он преподнес дары, и он покраснел так сильно, что стал застенчивее юной девы…
Цзиньчао никак не могла представить, каким в юности был этот строгий и чопорный отец, когда так смущался.
Как раз во время урока вышивания она сидела в восточной комнате. Окно было открыто, и солнечный свет, проникая сквозь резную раму с узором из цветов хайтана, падал на маленький столик из чёрного лакированного хуанхуали. На столике стояла плетёная бамбуковая корзинка, в которой были аккуратно разложены разноцветные шёлковые нити. Цзиньчао натянула на пяльцы кусок простого шёлка и вышивала куст орхидеи четырёх сезонов.
Люсян и Цинпу стояли позади неё.
Сюэ-шифу, взглянув на её работу, изумлённо цокнула языком:
— Успехи старшей сяоцзе в последнее время поразительны, но такой узор встречается редко.
Цзиньчао с улыбкой ответила:
— Это всего лишь цветы, что растут в диких горах. В Бэйчжили они редкость, но на юге их много.
Сюэ-шифу долго и внимательно разглядывала вышивку, после чего улыбнулась:
— Я вижу, что в вашем нынешнем мастерстве появились черты шуской вышивки1.
Сюэ-шифу была мастерицей в сучжоуской вышивке.
Цзиньчао про себя подумала:
«Как и ожидалось, Сюэ-шифу не проведёшь».
Шие была родом из Сычуани и лучше всего владела именно шуской вышивкой. Её мать была известной в Чуаньшу мастерицей и передала дочери все свои секреты. Она хотела, чтобы дочь тоже стала вышивальщицей, но ту продали в Бэйчжили. Традиции шуской вышивки были более строгими, а сама она была не так широко распространена, как сучжоуская или хунаньская. В Бэйчжили она всегда встречалась реже, чем сучжоуская, и Цзиньчао потребовалось более десяти лет, чтобы довести своё мастерство в ней до совершенства.
Однако то, что старшая сяоцзе, прежде не искусная в рукоделии, внезапно продемонстрировала столь тонкую технику шуской вышивки, действительно могло вызвать подозрения. Она уже старалась делать стежки более редкими, приближая стиль к сучжоускому, но Сюэ-шифу, будучи знатоком своего дела, с первого взгляда заметила неладное.
Цзиньчао пришлось сказать:
— Я видела у матери вышивку с золотыми карпами, играющими в лотосах, она показалась мне очень искусной, вот я и решила поучиться этому втайне…
У матери была ширма с изображением золотых карпов в лотосах — шедевр шуской вышивки, присланный в подарок из усадьбы Динго-гуна ещё на её свадьбу, и об этом знала вся усадьба.
Раньше Сюэ-шифу не любила Гу Цзиньчао. Та терпеть не могла эти занятия, считая рукоделие и ведение домашнего хозяйства невыносимо скучными, и относилась к учительнице холодно, порой не обращаясь к ней за уроком по полмесяца. Теперь же да-сяоцзе стала гораздо прилежнее, и, начав учить её, Сюэ-шифу обнаружила, что Гу Цзиньчао на редкость талантлива и схватывает любую технику на лету, отчего невольно прониклась к ней симпатией.
— Старшая сяоцзе наделена выдающимися способностями, — с улыбкой сказала она.
Цинпу проводила Сюэ-шифу, а Люсян помогла собрать иголки и нитки, весело проговорив:
— Я ничего не смыслю в искусстве вышивания, но вижу, что цветы у сяоцзе выходят чудесными, будто даже аромат почувствовать можно.
Цзиньчао лишь улыбнулась.
Через некоторое время пришла Тун-маму. Цзиньчао отложила пяльцы, велела Люсян принести чаю и пригласила Тун-маму присесть на табурет.
Несколько дней назад она поручила Тун-маме разузнать о пристрастиях старшего шао-е, и та доложила, что у него нет особых увлечений, кроме коллекционирования каллиграфии знаменитых мастеров. С чем же она пришла сегодня?
Тун-мама отхлебнула чаю, огляделась и, убедившись, что поблизости никого нет, произнесла:
— То дело касательно Люсян-гунян, о котором вы просили, я разузнала.
Так это о Люсян… Цзиньчао тут же оживилась.
— Люсян-гунян родители продали девяти лет от роду за двадцать лянов серебра. Попав в усадьбу, она сначала была прислугой у Ду-инян, но не прошло и полгода, как её отправили на внешнюю кухню. В четырнадцать лет её распределили в чайную комнату, а ещё через полгода она оказалась у вас, — кратко изложила Тун-мама и продолжила: — Я также разузнала и другое. Когда она работала на внешней кухне, отношения с другими служанками у неё не ладились. Одна из них по имени Цюлуань рассказала мне, что Люсян часто не было на месте в часы службы, но никто из управляющих её не наказывал, из-за чего остальные стали её сторониться… Также поговаривали, что она нечиста на руку: как-то раз она стащила с кухни пятидесятилетний корень женьшеня, за что была сурово наказана.
Услышав это, Цзиньчао нахмурилась:
— Она живёт в усадьбе, ничем не болеет, зачем ей понадобился женьшень?
Тун-мама покачала головой:
— Мне это тоже кажется странным. Может, взяла для кого-то другого.
Люсян когда-то служила у Ду-инян. Цзиньчао этого не знала. Однако времени было в обрез, и, стараясь действовать скрытно, Тун-мама разузнала лишь самое поверхностное, от чего было мало толку. Цзиньчао подумала, что ей, возможно, стоит найти кого-то, кто наведёт справки за пределами усадьбы.
Тун-мама заговорила о делах да-шаое:
— Он возвращается сегодня после полудня. Те несколько свитков с каллиграфией, что вы велели подготовить, уже готовы. Один — Шитянь-сяньсэна, другой — Чжичжи Шаньжэня. Оба оформлены в рамы из сандалового дерева и после полудня будут доставлены в Цзинфанчжай.
Цзиньчао покачала головой:
— Не нужно доставлять, я отнесу их сама.
Тун-мама кивнула.
Вошла Цинпу. За эти дни цвет её лица стал куда более здоровым, исчезла прежняя болезненная желтизна. Она лёгкой походкой подошла к окну и закрыла его, сказав:
— Ветер сильный, а сяоцзе совсем недавно оправилась от болезни, ей нельзя бывать на сквозняке.
Цзиньчао взглянула на Цинпу. За окном не было ветра.
Тун-мама похвалила её:
— Для Цинпу лучше всего вернуться к служению сяоцзе. Она прислуживает вам с малых лет и всегда будет преданнее других.
— Это само собой разумеется, — ответила за неё Цзиньчао.
Когда Тун-мама откланялась, Цзиньчао заговорила с Цинпу:
— А мне только что казалось, что на солнце тепло, и лёгкий ветерок не помеха.
Цинпу замешкалась, потирая пальцами позолоченный браслет на запястье. Она тихо произнесла:
— У стен есть уши.
Она намекала на то, что снаружи кто-то подслушивает?
Цзиньчао посмотрела на позолоченный браслет и узнала тот самый, что раньше носила Люсян. Ей вспомнился день, когда Цинпу только пришла к ней. Она была одета крайне скромно, на ней не было даже простой серебряной шпильки. Цзиньчао сказала:
— У меня на туалетном столике есть пара браслетов из белого нефрита, возьми и носи их. Позолота выглядит вульгарно.
Цинпу поспешно возразила:
— Это вещи сяоцзе, как же я могу их взять?
Цзиньчао вспомнила, что Цинпу с детства была такой: если она считала вещь принадлежащей сяоцзе, значит, она принадлежала только ей, и никто не смел её забрать.
Она не стала настаивать, решив про себя позже велеть Тун-маме принести в комнату Цинпу подходящие украшения.
Да-шаое возвращался и первым делом наверняка отправится навестить мать. Цзиньчао подумала, что ей лучше подождать его там. С помощью Цинпу она переоделась в серо-голубую юбку с вышитым узором из переплетающихся ветвей, но, решив, что наряд слишком бледный, накинула сверху атласную кофту баклажанового цвета с узором «Журавль и олень в весеннем лесу»2.
Когда она устроилась в покоях матери, вскоре пришли Гу Си и Гу И. Го-инян и Ду-инян пришли вместе, а Сун-инян всё это время находилась здесь, прислуживая госпоже Цзи.
Сун-инян помогла матери выпить лекарство, а затем дала ей солёную сливу, чтобы перебить горечь, и помогла ей поудобнее опереться на большую подушку.
— Я не видела Линь-эр уже больше полугода, интересно, вырос ли он, — с улыбкой сказала госпожа Цзи.
Ду-инян подхватила:
— Дети меняются каждый день, а да-шаое как раз в том возрасте, когда растут быстро, словно побеги бамбука под дождём.
В этом году Гу Цзиньжуну исполнилось двенадцать лет по лунному календарю3.
Цзиньчао сжала руку матери и шутливо сказала:
— Диди возвращается, смотрите не разлюбите меня.
На изящном лице госпожи Цзи появилась лёгкая улыбка:
— И впрямь, как дитя. Вы с Цзиньжуном не близки, нужно почаще видеться…
Тут вошла Пиньмэй:
— …Повозка да-шаое остановилась у ворот усадьбы. Он сначала отправился к лаое, но, по моим расчётам, придёт сюда через полчаса.
Радость на лице матери была видна Цзиньчао невооружённым глазом.
Сказали — полчаса, но на самом деле ждать пришлось недолго. Цзиньчао не успела допить и чашки чая Ваньчунь инь-е, как служанки доложили о прибытии, и, прежде чем госпожа Цзи успела вымолвить слово, раздался звонкий голос:
— Нян [мама]!
Из-за ширмы быстрым шагом вышел высокий юноша с чистым, бледным лицом, одетый в халат прямого покроя из ханчжоуского шёлка серо-синего цвета. Следом за ним шёл невысокий слуга, нёсший несколько покрытых красным лаком коробок.
Глядя на приближающегося Гу Цзиньжуна, Цзиньчао отметила про себя, что он очень похож на отца и уже почти сравнялся с ней ростом.
Няня Сюй поспешно подставила Гу Цзиньжуну табурет. Он шёл быстро, и его лицо слегка раскраснелось, но перед кроватью матери он остановился как вкопанный и первым делом поприветствовал всех инян и Цзиньчао, а две мэймэй в свою очередь поклонились ему.
Видимо, учитель хорошо его обучил: несмотря на то, что он полгода не видел тяжело больную мать, он всё же помнил о правилах приличия.
В отличие от Цзиньчао, Гу Цзиньжун вырос подле матери и был привязан к ней гораздо сильнее.
Цзиньчао заметила, что его взгляд лишь вскользь коснулся её лица. Он сухо произнёс:
— Здоровья старшей сестре, — и больше не смотрел на неё.
Видно, обычно брат и сестра были не в ладах… Сама она не помнила, какими были их отношения прежде, но они определённо были отчуждёнными.
- Шуская вышивка (蜀绣, shǔxiù) — один из четырех великих стилей китайской вышивки, зародившийся в провинции Сычуань (Шу). Отличается использованием мягкого шелка, ярких нитей и чрезвычайно тонкой проработкой деталей. ↩︎
- «Журавль и олень в весеннем лесу» (鹤鹿同春, hè lù tóng chūn) — традиционный китайский благопожелательный сюжет, символизирующий долголетие и процветание ↩︎
- Возраст по лунному календарю (虚岁, xūsuì) — традиционная китайская система исчисления возраста, при которой ребенку в момент рождения исполняется один год, а каждый следующий год прибавляется с наступлением Нового года. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
