Вернувшись в усадьбу, Яо Пин позвал Яо-фужэнь для разговора; лицо его было мрачнее тучи.
Яо-фужэнь, чувствуя на сердце беспокойство, велела служанке поставить на столик-кан чашу с наваристым супом из старой утки и тихо спросила:
— Лао-е, вы…
Яо Пин взмахнул рукой и прервал её вопросом:
— Вэньсю уже вернулся с занятий?
— Лао-е, вы запамятовали, Вэньсю сейчас в Гоцзицзянь и вернётся лишь в конце месяца… Отчего же ваше лицо столь недоброе? — произнесла Яо-фужэнь.
Яо Пин лишь стиснул зубы и промолчал. Среди министров Императорского кабинета его чин был самым низким — он занимал должность заместителя министра Министерства ритуалов основного третьего ранга. Он понимал, что люди его положения ничтожны, и слова их маловажны, а потому в обычные дни старался не сбиваться в стаи и не формировать клики, ограничиваясь лишь исполнением своих обязанностей. Ван Сюаньфань пришёл известить его о делах Чэнь-сань-е, и хотя Яо Пин понимал, что тот преследует свои политические цели, он также сознавал, если Чэнь-сань-е сам решит расторгнуть помолвку между двумя семьями, семье Яо не поздоровится ещё больше. Потому он и проявил инициативу, отправившись в дом семьи Гу, чтобы разорвать брачный уговор.
Кто же знал, что Ван Сюаньфань окажется столь бесстыжей тварью и прибегнет к подобным методам, чтобы подавить его!
Причина, которую он использовал, чтобы расторгнуть помолвку Яо Вэньсю, была нелепой, но стоило Чэнь-сань-е переступить порог с предложением о браке, как люди тут же догадались бы, что Яо Пин просто уступил ему дорогу. Репутации семьи Яо это не нанесло бы вреда, но теперь выяснилось, что Чэнь-сань-е вовсе не собирался свататься к Гу Лянь…
Яо Пина пробрал холод.
Если в будущем семья Гу и семья Чэнь породнятся, семья Гу непременно затаит злобу из-за этого внезапного расторжения помолвки.
Яо Пин поведал об этом Яо-фужэнь, и ту охватил ужас.
Когда дела о браке детей переплетались с чиновничьими распрями и государственными делами, простым женщинам было не под силу их разрешить.
Она понизила голос:
— Лао-е, что же… что же нам теперь делать?
Яо Пин глубоко вдохнул и произнёс:
— Это дело нельзя так оставлять. Пока Чэнь Яньюнь ещё не наведался в дом семьи Гу, поспеши туда и снова заключи уговор. Сделаем вид, будто нас ударили по лицу, но ничего больше не произошло. — С момента расторжения помолвки прошло всего несколько дней, слухи ещё не успели разойтись, так что исправить положение ещё не поздно. Он продолжил: — Когда вернётся Яо Вэньсю, отправь его извиниться перед четвёртой сяоцзе из семьи Гу, пусть скажет, что вышло недоразумение.
То расторгать помолвку, то снова её заключать — не станет ли семья Гу над ними насмехаться? Лицо Яо-фужэнь слегка побледнело:
— Лао-е, быть может, лучше оставить этот брак с семьёй Гу? Если я снова пойду договариваться, куда мне девать своё лицо…
Яо Пин обругал её за «женское скудоумие»:
— Когда слухи о расторжении разойдутся, вот тогда мы и станем посмешищем для всех!
Яо-фужэнь, то краснея, то бледнея, покорно кивнула и удалилась, готовясь назавтра отправиться к семье Гу.
В усадьбе семьи Чэнь в Ваньпине служанка поднесла Чэнь-лаофужэнь чашу молочного супа с семенами лотоса.
Однако Чэнь-лаофужэнь велела поставить суп в сторону и, улыбаясь, принялась выбирать ядра грецких орехов из маленького хрустального блюдца.
— У тебя сегодня такое доброе расположение духа, даже нашлось время почистить мне орехи, — обратилась она к Чэнь-сань-е. — Что за радость приключилась?
Чэнь-сань-е сидел на табурете. Взяв из шкатулки два ореха, он лёгким нажатием раздавил скорлупу и выложил целое чистое ядро на хрустальное блюдо. Прислуживающая Люйло смотрела на это с изумлением. Эти маленькие орехи, которые так любила лаофужэнь, были необычайно твёрдыми, но сань-е колол их с поразительной лёгкостью. Глядя на него, никогда нельзя было сказать, что у человека, привыкшего лишь читать книги и писать свитки, может быть такая недюжинная сила в руках.
Сами служанки кололи орехи маленькими молоточками, отчего те неизбежно крошились. Больше всего лаофужэнь любила, когда сань-е составлял ей компанию, беседовал с ней и чистил орехи. Они всегда выходили чистыми и целыми. Но сань-е был слишком занят государственными делами и заходил нечасто.
Чэнь-сань-е с улыбкой ответил:
— Я просто пришёл составить вам компанию.
Чэнь-лаофужэнь беспомощно покачала головой, велела служанке поднести подсвечник поближе и принялась болтать с сыном:
— Вчера ко мне в слезах приходила жена лао-лю [шестого]. Твой шестой брат совсем перешёл границы. Отправился с кем-то на прогулку верхом и заприметил в квартале Цзюцзиньфан, что на западе города, дочь вдовы, торгующей лепёшками. Уже полгода содержит её на стороне, а теперь та девица рыдает и требует, чтобы её ввели в дом, так он только сейчас явился и признался во всём жене. Та не согласилась, так этот негодник теперь грозится остаться жить в Цзюцзиньфане и вовсе не возвращаться.
— Лао-лю всегда был беспутным, весь в свою родную мать. Вчера после полудня я сама ездила в Цзюцзиньфан, била этого маленького мерзавца тростью, а он валялся на земле и кривлялся. Так меня разгневал… Он с малых лет только тебя и слушал, так что выкрои время и приведи его домой. Семья Чэнь не может так терять лицо!
Чэнь-сань-е положил горсть ядер на блюдце и произнёс:
— Побои на него не подействуют, он не из тех, кого этим проймёшь. Возьмите с собой Чэнь Сюаньюя, пусть он позовёт лао-лю домой, тогда тот точно вернётся.
Чэнь-лаофужэнь засомневалась:
— Разве это хорошо? Поможет ли…
Чэнь-сань-е ответил:
— Змею нужно бить по семи дюймам, в самое уязвимое место. Больше всего на свете он боится дурно повлиять на Сюаньюя. Иначе он не стал бы прятать ту женщину.
Лишь тогда Чэнь-лаофужэнь немного успокоилась и продолжила:
— Боится дурно повлиять на Сюаньюя, а сам творит такие гнусности… — При мысли о лао-лю она чувствовала, как «ненавидит железо за то, что оно не стало сталью». Отправив в рот ещё пару орехов, она вдруг услышала тихий голос Чэнь-сань-е:
— Мать, я хотел просить вас позвать Чан-лаофужэнь из дома Чжэн-тайгуна, чтобы она выступила свахой от моего имени.
Чэнь-лаофужэнь замерла, едва не поперхнувшись орехом. Она поспешно сделала большой глоток супа из лотоса, пока служанки хлопали её по спине. Утерев рот платком, она крайне изумлённо спросила:
— Что?.. Когда ты успел это решить и почему не посоветовался со мной? Из какой семьи та девица?
Чэнь-сань-е отодвинул тарелку с орехами и вытер руки.
— Разве я не советуюсь с вами сейчас? Если вы согласны, попросите Чан-лаофужэнь завтра же отправиться с предложением.
Выслушав сына, Чэнь-лаофужэнь на мгновение погрузилась в раздумья. Эта вторая сяоцзе из семьи Гу… её имя «не упоминается ни в канонах, ни в преданиях». Что же это за человек такой, раз сумела привлечь взор её сына? У сына сегодня такое прекрасное настроение, уж не из-за этого ли дела?
Чэнь-лаофужэнь произнесла:
— Раз уж ты сам всё решил, мне нечего сказать… — Решения Чэнь Яньюня всегда были твёрдыми и не подлежали изменению. Таким он был с детства, а теперь, став высокопоставленным сановником, и подавно.
Однако, если завтра Чан-лаофужэнь должна уже идти в тот дом, ей самой нужно объясниться с ней сегодня же.
Чэнь-лаофужэнь добавила:
— За девицей ты, должно быть, уже присмотрел. Мать не станет тебе мешать, достаточно того, чтобы она была добропорядочной, знающей книги и постигшей ритуал.
При мысли об облике Цзиньчао Чэнь-сань-е невольно улыбнулся:
— Когда она придёт, вы сами всё поймёте. Она необычайно хороша, и не верьте тому, что говорят другие. Увиденное своими глазами — истина.
Чэнь-лаофужэнь невольно заинтересовалась второй сяоцзе из семьи Гу: ей ещё не доводилось слышать, чтобы сын так защищал кого-то. Чэнь Яньюнь всегда был сдержан и мягок, но она редко видела его таким счастливым… Кем бы ни была та девушка, лишь бы она приносила ему радость.
Чэнь-лаофужэнь рассмеялась:
— Так ты сегодня пришёл чистить мне орехи ради этого дела! Ладно, ради этих орехов моим старым костям придётся совершить ради тебя прогулку! — Женитьба сына — великое событие. Другим она могла не доверять, но сыну доверяла всегда.
Сияя от радости, Чэнь-лаофужэнь после полудня отправилась в дом Чжэн-тайгуна.
Цзиньчао в это время читала «Чайный канон» авторства Лу Юя. Фитиль масляной лампы потрескивал, за окном кружились лепестки хайтана, опускаясь на длинный стол у подоконника. Цзиньчао подняла голову и сказала Цинпу:
— У меня левое веко постоянно дёргается, всё кажется, что-то случится.
Цинпу, подумав, ответила:
— Люди часто говорят: «слева — богатство, справа — беда». Сяоцзе, должно быть, это к удаче в делах.
Цзиньчао со смехом покачала головой — какое уж там богатство!
После ужина Фэн-ши снова пригласила её для разговора.
— День свадьбы назначен через полмесяца, свадебные дары уже отправлены. Список гостей твоей второй бэрму также составлен, взгляни, не нужно ли чего добавить или убрать, — Фэн-ши протянула Гу Цзиньчао тетрадь в красном шёлке.
Хотя Цзиньчао ещё не вышла замуж, в четвёртой ветви семьи сейчас только она могла заниматься делами. Девушка внимательно изучила список и не нашла в нём изъянов.
Фэн-ши, продолжая улыбаться, сказала:
— Сегодня заходила Го-фужэнь, она присмотрела жениха для Лань-цзе-эр. Это сын цзюйжэня Чжао из Баоди. Го-фужэнь говорит, что семья не из богатых, но юноша уже заслужил звание сюцая. Старшая невестка — словно мать, поэтому о замужестве Лань-цзе-эр я спрашиваю и твоего мнения… Я уже обсуждала это с твоим отцом, и он находит этот вариант достойным.
Сын цзюйжэня Чжао из Баоди? Цзиньчао не знала, что он за человек. Ей не хотелось самой расправляться с Гу Лань, но и видеть её счастье она не желала. Гу Лань больше всего на свете дорожила своим «лицом», и перспектива выйти за сына простого цзюйжэня без особых видов на будущее наверняка ей не понравится. Однако в этом деле право голоса было у Фэн-ши, у отца и у неё самой, а у Гу Лань права отказаться не было.
Цзиньчао не хотела слишком вмешиваться в дела Гу Лань.
— Пусть цзуму сама решит, разве я в этом смыслю?
Фэн-ши казалось, что в последнее время жизнь течёт гладко и удачно: браки обеих внучек устроены. Особенно дело Лянь-цзе-эр — это было словно золото, упавшее с небес, от которого кружилась голова. Она с улыбкой кивнула и заговорила о делах самой Цзиньчао:
— Твой отец говорил, что подыщет тебе подходящую партию, но я не вижу от него никаких вестей. Если не найдётся ничего стоящего, быть может, стоит попросить Го-фужэнь помочь со сватовством? Если не выйдет с великими домами, то, как и Лань-цзе-эр, выйти за человека из чистой и честной семьи тоже неплохо. Цзуму выделит тебе побольше приданого, и жизнь будет лёгкой.
Фэн-ши полагала, что такова судьба Гу Цзиньчао, и ей не суждено подняться выше. В будущем, выйдя замуж в небогатую семью, она окажется в полной власти мужа и его родни, а потому Фэн-ши стала относиться к ней мягче — во многом из-за того, что удача Лянь-цзе-эр, взлетевшей так высоко, согревала ей сердце.
Цзиньчао лишь улыбнулась в ответ.
Вскоре пришла Гу Лянь, чтобы совершить ритуал утреннего и вечернего приветствия. На ней была бэйцзы цвета красного личи с узором из виноградных лоз, юбка-сянцюнь из двенадцати полотнищ, у пояса висела подвеска из белого нефрита, волосы были уложены в причёску фэньсинь и украшены золотыми шпильками с рубинами в форме цветов граната.
В эти дни Гу Лянь наряжалась особенно ярко; она была так прекрасна, что затмевала собой цветы. Девушка бросила взгляд на Цзиньчао, которая, опустив голову, пила чай. На душе у Гу Лянь стало досадно. Всякий раз после расторжения помолвки с семьёй Яо она видела Гу Цзиньчао такой спокойной. Уж не насмехается ли та над ней втайне?
Гу Лянь уселась на кровати лохань, ласково обняла Фэн-ши за руку и протянула:
— Цзуму… Моя маленькая служанка Хуэйчжи разбила цветочную вазу с узором «журавль и олень среди весенних трав», такая она неловкая. Я хочу сменить прислугу на более послушную и степенную…
Фэн-ши взяла её за руку и невольно залюбовалась: нежная кожа, словно застывший жир, яркий лак на ногтях, юная и прелестная.
— О таких мелочах не стоит и спрашивать, поступай как пожелаешь, — ответила она.
Гу Лянь, перебирая чётки из бусин бодхи, которые Фэн-ши никогда не выпускала из рук, мягко произнесла:
— Мне кажется, Цайфу из комнаты старшей сестры Цзиньчао вполне подойдёт!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
