День рождения отца был уже на пороге, и Гу Лань наконец позволили покинуть кабинет: ей больше не нужно было переписывать «Нюйсюнь» и «Нюйцзе». На следующий же день она пришла засвидетельствовать почтение Цзи-ши, и выражение её лица не выражало ни высокомерия, ни низости1.
Цзиньчао, наблюдавшая за ней со стороны, отметила, что за те полмесяца, проведённых за письмом, Гу Лань действительно поумерила свой нрав и стала спокойнее.
Отец, поразмыслив, нашёл в мастерской Ваньсюэгэ наставника, искусного в сучжоуской вышивке, чтобы тот обучал Гу Лань этому мастерству. Так у неё появилось дело.
А вот учитель Чэн Ванси, которого отец нанял для обучения Цзиньчао игре на цине, напротив, стал то и дело пропускать занятия.
Он жил в гостевом флигеле во внешнем дворе, и отец ежедневно обеспечивал его лучшей едой и питьём. Говорили, что несколько дней назад Чэн Ванси отправился на прогулку в уезд Шиань, где ему приглянулась одна старинная картина. Стоило ему упомянуть об этом слуге, приставленному отцом для услуг, как на следующий же день картина уже лежала у него на столе.
Отец тайком расспрашивал Цзиньчао о её успехах в игре на цине и добавлял:
— В конце концов, он пришёл обучать тебя, нельзя обходиться с ним дурно. Ванси-сяньшэн — преемник школы Юйшань, и его высокомерие вполне объяснимо, тебе стоит отнестись к этому с пониманием.
Должно быть, до него дошли слухи, что она и Ванси-сяньшэн не ладят.
Цзиньчао лишь улыбнулась в ответ.
Впрочем, у Ванси-сяньшэна были свои причины не приходить на уроки. У него было множество друзей. На этот раз его навестил старый книжник из Ханчжоу. Говорили, что его предки когда-то сдали экзамен на степень цзиньши, но к нынешнему времени род пришёл в упадок. Сам он, получив степень тунцзиньши, не пожелал прозябать в академии Ханьлинь и целыми днями празднично скитался, наслаждаясь горами и водами. В доме Гу он наконец нашёл пристанище и пропитание. Чэн Ванси щедро пригласил его пожить у себя, и они вдвоём часто распивали вино, музицировали на цине или отправлялись на прогулки в Шиань и Дасин. За один такой день они могли потратить несколько десятков лянов серебра.
Старый книжник как-то невзначай спросил Чэн Ванси о его успехах в преподавании, на что тот, нахмурившись, ответил:
— Репутация этой старшей сяоцзе в Шиане весьма дурна, и мне, право слово, совсем не хочется её учить. Если бы Гу-ланчжун2 не был столь любезен и если бы я не слышал, что её обучал сам Цзысюй-сяньшэн, я бы ни за что не пришёл!
Старый книжник переспросил:
— Раз её обучал сам Цзысюй-сяньшэн, то она не должна быть так уж безнадёжна?
Чэн Ванси фыркнул ещё более пренебрежительно:
— Хоть её и учил Цзысюй-сяньшэн, я вижу, что её просветление крайне скудно. Я несколько раз играл ей «Пуань чжоу»3, а она так и не смогла её освоить. Похоже, уличные слухи о её глупости и впрямь заслуживают доверия…
Просветление (悟性, wùxìng) — врождённая интуиция или способность к глубокому пониманию сути вещей; в традиционной культуре считалось важнейшим качеством для обучения искусствам.
Они беседовали, сидя на открытой террасе, и не подозревали, что их слова слышит стоявший неподалёку слуга. Разумеется, на следующий день всё дошло до ушей Цзиньчао.
Ей было одновременно и досадно, и смешно:
— Надо же, он и впрямь чувствует себя обиженным!
Цайфу, слушая это, тоже возмутилась и сказала Цзиньчао:
— Почему бы не рассказать всё лао-е и не выставить этих двоих из усадьбы? Едят и пьют задаром, да ещё и порочат вас!
Цзиньчао, улыбнувшись, ответила:
— Не спеши.
Когда Чэн Ванси пришёл на послеобеденный урок, она уже ждала его у входа в Хуатин. Чэн Ванси вздрогнул от неожиданности. Он ведь не раз подчёркивал Гу Цзиньчао, как важно соблюдать различие между мужчиной и женщиной4!
Обычно он дожидался, пока Цзиньчао сядет в Хуатине и опустится занавес, и только тогда входил. Когда же он уходил, Цзиньчао выходила следом. Он никогда не видел, как на самом деле выглядит старшая сяоцзе. Впрочем, и желания такого не имел. У столь резкой и своенравной девицы облик рождается в сердце. Разве может её лицо быть приятным взору!
Кто бы мог подумать, что сегодня старшая сяоцзе будет смирно стоять у павильона в ожидании него. Ей было всего пятнадцать-шестнадцать лет. На ней была атласная кофта цвета водной зелени с узором из лепестков лотоса и юбка «лунное сияние» цвета слоновой кости. К её сине-стальному поясу были подвешены две нефритовые подвески. Она была необычайно яркой и пленительной, а её красота, подобная пышному цвету весенней хайтан, по-настоящему поражала.
Цзиньчао взглянула на Ванси-сяньшэна и с улыбкой произнесла:
— Учитель долго не приходил, поэтому я решила выйти встретить вас. Прошу, проходите в Хуатин.
Чэн Ванси только сейчас пришёл в себя и, кашлянув, произнёс:
— Старшей сяоцзе впредь лучше не ждать меня снаружи.
Цзиньчао возразила:
— Вы — мой наставник, и мне подобает встречать вас лично. Если вы продолжите говорить подобное, не будет ли это означать, что вы ни во что не ставите наши отношения учителя и ученицы?
Слова Цзиньчао заставили Чэн Ванси замолчать; он поджал губы, чувствуя растущее недовольство.
Цзиньчао пригласила его сесть, велела Цайфу опустить бамбуковый занавес и сказала:
— Учитель, не желаете ли послушать в моём исполнении мелодию, сочинённую Цзысюй-сяньшэном? Из его великих достижений я переняла лишь малую часть.
Чэн Ванси изначально собирался по-быстрому сыграть что-нибудь один раз и уйти — старый друг уже ждал его, чтобы выпить.
Но раз уж Цзиньчао сама предложила, ему оставалось лишь ответить:
— Что ж, играй.
Цзиньчао сосредоточилась и исполнила пьесу, которой её когда-то обучил Цзысюй-сяньшэн. Звуки циня были старинными и возвышенными, мелодия лилась плавно, оставляя долгое послевкусие. Хотя Чэн Ванси поначалу и не горел желанием слушать, он был втайне поражён. Мастерство Цзысюй-сяньшэна действительно было необычайным, эта пьеса была написана превосходно… А раз Гу Цзиньчао смогла передать её очарование, значит, она не так уж и глупа!
Когда Цзиньчао закончила играть, она велела Цайфу поднять занавес и сухо произнесла:
— Учитель, вы всё слышали. Сможете ли вы теперь повторить то, что я только что сыграла?
Чэн Ванси нахмурился:
— Что ты имеешь в виду? Между нами висел занавес, я даже не видел, как ты перебирала струны, как же я смогу это сыграть!
Он был крайне возмущён, решив, что Гу Цзиньчао использует имя старого мастера Цзысюя, чтобы унизить его.
Цзиньчао отозвалась:
— О, раз вы понимаете, что из-за занавеса не видно, как играть, то почему вы сами всё это время учили меня именно так? А когда я не могла научиться, вы называли меня скудоумной. Позвольте спросить, учитель, раз уж вы не скудоумны, сможете ли вы сыграть мелодию, прослушав её один раз из-за занавеса?
Чэн Ванси оцепенел на мгновение, а затем вспыхнул от ярости:
— Я твой учитель, как ты смеешь говорить столь непочтительные слова!
Цзиньчао усмехнулась:
— Моим учителем вы станете лишь тогда, когда чему-то меня научите. Вы же ничего не дали мне в доме Гу, так с чего бы мне считать вас наставником? Даже если вы приходили лишь для того, чтобы поиграть мне, вы так долго ели и пили за счёт семьи Гу, что мы уже должны быть в расчёте!
Лицо Чэн Ванси то краснело, то бледнело. В гневе он указал на Цзиньчао пальцем:
— Ты… ты просто… ваша семья Гу переходит все границы…
Учёные мужи были именно такими: они совершенно не умели браниться. Даже когда нужно было отстоять свою правоту, их язык начинал заплетаться!
Цайфу и Цинпу, стоя в стороне, едва сдерживали улыбки. Цзиньчао же подняла чашку чая и велела Цайфу:
— Учитель так разгневан, скорее выведи его на улицу подышать свежим воздухом!
Цайфу поспешно закивала, но Чэн Ванси, вскочив, холодно фыркнул:
— Не нужно! Старшая сяоцзе обладает необычайным талантом, мне не под силу её учить! На сем прощайте!
Он взмахнул рукавами и, развернувшись, зашагал прочь.
Цзиньчао велела Цайфу:
— Ступай к отцу, расскажи всё как есть и попроси его не удерживать гостя.
Цайфу тут же поспешила исполнять поручение.
Вернувшись в гостевой флигеле, Чэн Ванси принялся собирать вещи. Старый книжник, гостивший у него, поспешно подошёл и спросил:
— Что ты делаешь? Нам ведь здесь было так хорошо.
Чэн Ванси от ярости не находил слов:
— Это просто невыносимо! Я больше не могу здесь оставаться!
Он велел другу тоже собирать вещи и следовать за ним. Раз уж он уходит, у того не было причин оставаться в доме Гу на правах гостя. Старому книжнику ничего не оставалось, кроме как собрать пожитки, а затем он спросил:
— Куда же ты направишься?
Чэн Ванси замер. Пыл его гнева был слишком велик, и он совершенно не подумал об этом. Он полагал, что, когда весть о его уходе разлетится, Гу-ланчжун отругает дочь и прибежит уговаривать его остаться. Но кто же знал, что даже слуга, приставленный к нему, исчезнет и больше не вернётся!
Этот Гу-ланчжун на вид казался вежливым, но на деле оказался таким же безрассудным, как и его дочь! От этой мысли Чэн Ванси разозлился ещё сильнее. Схватив свои вещи и потянув за собой старого книжника, он вышел за ворота усадьбы. По пути ему встречались слуги, управляющие и даже подметающие двор старухи, но все они делали вид, будто не замечают его, и даже не здоровались, хотя прежде всё было иначе.
Когда он дошёл до главных ворот, перед ним внезапно вырос управляющий. Чэн Ванси узнал в нём Ли-гуаньши, который часто бывал при Гу Дэчжао. Он с облегчением выдохнул: ему было нелегко покидать дом Гу, и, к счастью, кто-то всё же пришёл его отговорить. Однако Ли-гуаньши с улыбкой произнёс:
— Ванси-сяньшэн, лао-е велел передать: если вы желаете уйти, мы не станем вас удерживать, но только не забирайте с собой вещи нашей семьи Гу!
В голове у Чэн Ванси помутилось. Так он пришёл не для того, чтобы его остановить?
Он холодно взглянул на Ли-гуаньши:
— Ну так говори, что же из вашего добра я прихватил!
Ли-гуаньши продолжал улыбаться:
— Три дня назад вы изволили пожелать ту старинную картину, за которую лао-е выложил четыреста лянов. Ещё была тушечница чэнни5, купленная в лавке Цайшицзюй [«Обитель отборного камня»], и треногая курильница прошлой династии из павильона Дуаньвэньгэ [«Павильон правильных знаков»]…
Чем больше говорил Ли-гуаньши, тем мрачнее становился Чэн Ванси. Ведь всё это он выбирал с особой тщательностью! Что ж, не дают забрать — и не надо, рано или поздно он им ещё покажет! Чэн Ванси швырнул на землю один из коробов:
— Не больно-то мне и нужны эти побрякушки!
Вместе со старым книжником и с цинем за спиной он широким шагом покинул дом Гу. Очутившись под ярким солнечным светом, он начал приходить в себя. Денег при себе у него почти не было. Те несчастные несколько десятков лянов остались в коробе, который он только что швырнул Ли-гуаньши, а возвращаться за ними он не желал!
Старому книжнику оставалось лишь предложить:
— У меня в Сянхэ есть работа домашним учителем в семье Тао, может, пойдёшь со мной?
Чэн Ванси недовольно проворчал:
— Да эта семья Тао всего-то и вырастила одного цзюйжэня, а гонору столько, что люди смеются. Я вовсе не хочу…
Вспомнив о своём нынешнем положении и встретившись с полным безнадёги взглядом друга, он послушно проглотил вторую половину фразы.
Цайфу в красках пересказала, как Ли-гуаньши выставил Чэн Ванси за порог, и все служанки расхохотались. Цзиньчао, посмеиваясь, вздохнула: этот учитель Чэн Ванси и впрямь забавный человек, ведёт себя так, будто все ему должны. В это время Юйчжу переступила порог и вполголоса сказала Цзиньчао:
— Старшая сяоцзе, Сюцюй хочет видеть вас, она ждёт снаружи.
Раны Сюцюй почти затянулись, и она уже начала понемногу ходить по Цинтунъюаню, но пришла просить о встрече впервые.
Цзиньчао приняла её во внутренних покоях.
После тяжёлой болезни Сюцюй осунулась ещё сильнее, а лицо её стало совсем жёлтым. На ней была светло-зелёная кофта, и сама она казалась слабой, словно неспособная вынести тяжесть платья6.
Сюцюй поклонилась Цзиньчао и произнесла:
— Раба просит старшую сяоцзе дать ей какую-нибудь работу. Я согласна на любое дело в Цинтунъюане, будь то уборка или стирка в прачечной. Сейчас всё моё тело покрыто шрамами, и, если я покину усадьбу, мне уже не суждено выйти замуж. Прошу вас, примите меня.
Она пала ниц в глубоком поклоне, и Цзиньчао поспешила поднять её:
— Ты ещё не совсем поправилась, не стоит так…
Затем она спросила:
— В том, что с тобой случилось, есть и моя вина. Неужели ты не таишь на меня обиды?
Сюцюй, улыбнувшись, покачала головой:
— Хоть я и мала годами, но умею отличить добро от зла. Обидела меня Сун-инян, а вы лишь стали невольной причиной. К тому же вы спасли мне жизнь, и мне вовек не отплатить за это… — тут её голос затих. — У меня с детства нет ни отца, ни матери, и жизнь моя никому не дорога. Даже если бы я тогда умерла, никто бы по мне не горевал… Молю лишь старшую сяоцзе дать мне кусок хлеба, я хочу всегда служить вам.
Цзиньчао вздохнула. Шрамы на теле Сюцюй не исчезнут, и в будущем она действительно не сможет выйти замуж, покинув усадьбу.
Она с улыбкой похлопала Сюцюй по руке:
— В таком случае оставайся при мне. Сейчас к нам приставили двух новых девочек, Цайфу приходится тратить силы на присмотр за ними, так что мне как раз не хватает людей.
- Не проявлять ни высокомерия, ни низости (不卑不亢, bù bēi bù kàng) — вести себя достойно и сдержанно, не унижаясь и не зазнаваясь; важная добродетель в традиционной китайской культуре. ↩︎
- Ланчжун (郎中, lángzhōng) — высокая административная должность в императорском Китае, соответствующая чину начальника департамента внутри одного из шести министерств. Это чиновник среднего звена (обычно 5-го ранга), обладающий реальной властью и солидным достатком. ↩︎
- «Пуань чжоу» (普庵咒, Pǔ’ān Zhòu) — очень известное классическое произведение для китайской цитры (гуциня), которое имеет буддийские корни. Название переводится как «Заклинание Пуаня». Пуань — это имя буддийского мастера эпохи Сун. Считается, что эта музыка обладает сверхъествественной силой. Она способна очищать пространство, отгонять злых духов и успокаивать ум. Название переводится как «Заклинание Пуаня». Мелодия имитирует монотонное, но ритмичное чтение буддийских сутр и звон храмовых колокольцев. Она характеризуется повторяющимися фразами и чётким ритмом, который считается базовым для обучения. ↩︎
- Различие между мужчиной и женщиной (男女之妨, nánnǚ zhī fáng) — этическая норма, ограничивающая тесное общение между представителями разного пола. Важный элемент конфуцианской морали. ↩︎
- «Тушечница из очищенной глины» (澄泥砚, chéngní yàn) — это уникальный предмет искусства, входящий в число четырёх великих видов тушечниц Китая. Веб-новелла, посвящённая туши: Семейное дело. ↩︎
- Слабая, словно неспособная вынести тяжесть платья (弱不胜衣, ruò bù shèng yī) — образное описание крайней хрупкости и физической слабости, часто встречающееся в классической китайской литературе. ↩︎
Ссылка на оригинальное видео на ютубе
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
