Прежде, когда нужно было приводить в порядок столичный гарнизон, Чжун Чжанжун не обладал искусством разделения тела — он не мог находиться в двух местах одновременно. Чу-сяоцзе говорила, что не стоит беспокоиться, ведь есть А-Цзю, и здесь всё можно оставить на него.
Пусть так, тогда он лишь отвлекался на дела за пределами столицы, и если бы в императорском городе или самой столице что-то случилось, он мог бы вернуться, лишь повернув стопу [преодолеть очень короткое расстояние].
Но теперь он должен был вернуться в пограничный округ, а расстояние от него до столицы — это вовсе не то расстояние, что можно преодолеть одним поворотом стопы.
Как же Чу-сяоцзе могла так доверять этому мальчишке!
— Чу-сяоцзе, — негромко произнёс он, — он из рода Се.
Прежде императорский город был в опасности, Сяо-дянься и Чу Чжао были неразделимы, и люди из рода Се ради защиты Сяо-дянься обязаны были выкладываться без остатка, а потому, естественно, не жалели сил и для Чу Чжао.
Но теперь всему миру было объявлено, что Сяо-дянься стал императором. У него были гражданские и военные чины, был Тайфу Дэн И, ставший регентом, а Се Яньфан вошёл в правительство. Как дядя императора, он обладал исключительным положением, а род Се из Дуньяна и вовсе был знаменит тем, что семья велика и дело огромно1.
Одна императрица уже не имела для них такого значения.
Они не станут ради неё выкладываться до конца.
Единственное, что могло бы их устрашить — это армия Лунвэйцзюнь, но теперь Чу-сяоцзе собиралась передать её человеку из рода Се.
— Я не передаю её ему, — с улыбкой ответила Чу Чжао. — Я лишь позволяю ему командовать войсками. Армия Лунвэйцзюнь по-прежнему наша, и признаёт она только нас.
Чжун Чжанжун понимал это правило, и всё же он оставался человеком из рода Се…
— Чжун-шу, люди одной семьи не всегда бывают людьми одного сердца, — сказала Чу Чжао. — Как вы думаете, я, мой отец и мой дядя — люди одного сердца?
Конечно же нет, Чжун Чжанжун ответил без малейших сомнений.
Чу Чжао тихо произнесла:
— Поэтому, какую бы фамилию он ни носил, он прежде всего человек, а не чьё-то приложение.
Чжун Чжанжун нахмурился, и в этот момент к ним наконец подошёл неспешно прогуливавшийся Се Яньлай.
— Приветствую Дянься, — он почтительно поклонился. — В императорском городе всё спокойно, вход и выход людей упорядочен, я исполняю свой долг со всем усердием и не смею проявлять небрежность.
На первый взгляд он выглядел вполне достойно, но на самом деле его слова означали: «Я очень занят, не беспокойте меня». Чу Чжао, поджав губы, улыбнулась.
— Се Яньлай, заместитель командующего Чжун хочет тебе кое-что сказать, — произнесла она, после чего подмигнула Чжун Чжанжуну и, развернувшись, ушла.
Чжун Чжанжун опешил, хотел было окликнуть Чу-сяоцзе, но не желал ставить её в неловкое положение, поэтому промолчал и повернулся к Се Яньлаю.
Тот, не обращая внимания на его свирепый взгляд, выпрямился и лениво спросил:
— Чжун-гун, какие ещё будут распоряжения?
Видя этот разболтанный вид мальчишки, Чжун Чжанжун подумал, что тот совершенно не заслуживает доверия! И хотя за эти дни не случилось никаких оплошностей… Заместитель командующего Чжун протянул руку и схватил его за плечо:
— Пойдём со мной.
Се Яньлай с большой неохотой позволил утащить себя.
Се-ци-е, сидевший среди чиновников, увидел эту сцену и не удержался, чтобы не подтолкнуть Се Яньфана, прошептав:
— Гляди, о чём это они снова толкуют?
Се Яньфан сидел, опустив голову и прикрыв глаза, чтобы восстановить силы. Чиновники не обязаны были бодрствовать всю ночь напролёт, они дежурили посменно, но как ни распределяй время, в дворцовых покоях во время ночного бдения отдохнуть толком не удавалось.
Се Яньфан не собирался намеренно доводить себя до измождения, чтобы казаться скорбящим и убитым горем; если была возможность отдохнуть, он ею пользовался. Раз он мог сидеть здесь, ему не нужно было угождать миру своим внешним видом.
Почувствовав толчок Се-ци-е, он даже не открыл глаз:
— О чём бы ни говорили, всё это ради блага А-Юя. Пока А-Юю хорошо, всё хорошо.
«И то верно», — подумал Се-ци-е, взглянув в сторону ушедших Чжун Чжанжуна и Се Яньлая, а затем перевёл взор на зал. Та девушка уже вошла внутрь, за занавесями смутно виднелся её силуэт. Чтобы этой девице из рода Чу прочно удержаться на месте императрицы, ей придётся полагаться на А-Юя и на них, род Се. Она не может и не посмеет сделать ничего, что нанесло бы вред роду Се.
Се-ци-е ещё раз взглянул на фигуру в зале, отвёл взгляд и тоже прикрыл глаза.
Во второй половине ночи Чу Чжао немного поспала, а когда проснулась, увидела А-Юя, сидящего рядом.
Заметив, что она очнулась, А-Юй пододвинулся ближе и прошептал:
— Цзецзе, поспи ещё немного, я сторожу.
Чу Чжао протянула руку и легонько ущипнула его за кончик носа:
— Я выспалась, теперь твоя очередь.
А-Юй сначала хотел покачать головой, но передумал и кивнул. Он слушался цзецзе.
Однако Чу Чжао не позволила ему лечь сразу. Она спросила, пил ли он горячий чай и ел ли что-нибудь, потрогала его лоб, проверяя, нет ли жара.
А-Юй послушно позволял ей осматривать себя и на все вопросы отвечал утвердительно: и ел, и пил.
Только тогда Чу Чжао успокоилась и позволила ему лечь отдохнуть, не забыв положить ему за пазуху спрятанный рядом бамбуковый тубус — даже в трауре А-Юй ни на миг не расставался с ним.
Чу Чжао никогда не возражала против этого и ничего не спрашивала, а также велела Ци-гунгуну приказать дворцовым служанкам и евнухам не замечать этого.
А-Юй почувствовал лёгкое смущение, но ещё больше — спокойствие. Он крепко обнял бамбуковый тубус и закрыл глаза.
Всё-таки он был шестилетним ребёнком. Хоть он ничего и не делал, а просто сидел здесь на коленях, он смертельно устал и быстро уснул.
Когда он уснул, Ци-гунгун зашёл за занавесь.
— Дянься, — негромко сказал он. — Идите перекусите чего-нибудь ночного, здесь старый раб присмотрит.
Чу Чжао не стала отказываться. Чтобы прочно сидеть на месте императрицы, ей не нужно было угождать миру, выставляя напоказ свою безупречную сыновнюю почтительность и скорбь.
Когда Чу Чжао вышла, внутрь зашли другие евнухи, один из них подал Ци-гунгуну горячий чай. Будучи героем, спасшим Сяо-дянься, Ци-гунгун отныне обладал неоспоримым влиянием среди дворцовых слуг.
Евнухи наперебой стремились выказать ему свою преданность.
— Ци-гунгун, — вполголоса произнёс один из них. — Почему вы всегда отступаете, когда Чу-сяоцзе рядом?
Ци-гунгун ответил:
— Сяо-дянься остался жив и достиг сегодняшнего дня благодаря Чу-сяоцзе. Ему следует быть к ней ближе, я не должен мешать.
— А как же вы? — с беспокойством спросил евнух.
Он имел в виду, что жизнь Сяо-дянься и его нынешнее положение — это и заслуга Ци-гунгуна, поэтому тот тоже должен бороться за более важное место в сердце Сяо-дянься.
Ци-гунгун, разумеется, понял его намёк, усмехнулся и сказал:
— Если я стану оспаривать близость Сяо-дянься, я лишь наврежу ему.
Он склонил голову, глядя на спящего ребёнка с бесконечной нежностью, но когда поднял глаза на евнуха, его взгляд стал ледяным.
— Чу-сяоцзе — это хуанхоу-няннян. Чтобы я больше не слышал, как вы ошибаетесь в обращении.
Евнух поспешно пал на колени и закивал, не смея больше вымолвить ни слова.
Чу Чжао уже вышла и, не зная и не заботясь о том, о чём шепчутся за её спиной евнухи, в сопровождении Сяомань прошла мимо дежуривших придворных чиновников в сторону бокового павильона.
Там была приготовлена еда для тех, кто нёс ночную стражу, ведь нельзя было доводить людей до полного изнеможения.
Но едва Чу Чжао миновала крытую галерею, как кто-то внезапно шагнул из тени и схватил её за руку…
В то же мгновение Сяомань перехватила руку незнакомца, и из её рукава скользнул нож…
Ударившись о доспех на руке пришедшего, нож издал звонкий «динь».
Это были доспехи…
— Сяомань, — Чу Чжао уже узнала того, кто пришёл, и поспешно сказала: — Всё в порядке, это свой человек.
Сяомань без малейших колебаний убрала нож и отступила назад, словно и не совершала никаких движений.
— Какой ещё «свой», — буркнул Се Яньлай, потянув её за руку. — Иди за мной.
«Если не свой, то зачем мне идти за тобой?» — подумала Сяомань. Увидев, что Чу Чжао действительно пошла за ним, сделав знак не следовать за ней, Сяомань лишь скривила губы и осталась на месте.
Се Яньлай привёл Чу Чжао в затенённый угол дворцовой стены, куда не достигал свет факелов. Хотя неподалёку стояли стражники, они делали вид, что не замечают их.
— О чём ты хотел поговорить? — тихо рассмеялась Чу Чжао. — Неужели это настолько нельзя показывать людям?
Се Яньлай хмыкнул:
— Всё из-за тебя! Что это значит? Заставить меня сменить заместителя командующего Чжуна и принять командование армией Лунвэйцзюнь.
Он не был дураком. Неужели она думала, что раз об этом сказал Чжун Чжанжун, он решит, что она тут ни при чём?
Без её позволения Чжун Чжанжун никогда бы не заговорил с ним об этом — он бы лишь кромсал его взглядом, словно ножами.
Чу Чжао улыбнулась:
— Смысл ровно тот же, что передал Чжун Чжанжун. У него другое задание, поэтому он поручает это тебе. Что, ты, как воин запретной стражи, не подчиняешься военному приказу?
Се Яньлай сплюнул:
— Здесь никого нет, так что кончай нести чепуху. Разве это военный приказ?
Чу Чжао посмотрела на него, её тёмные глаза ярко блестели, выражая притворное непонимание:
— А что же ещё?
Се Яньлай свысока смотрел на девушку сверху вниз, словно снова оказался на почтовой станции, и та жалкая девчушка на коленях молила добрых людей проявить милосердие и спасти ей жизнь…
Она вовсе не просила других спасать её жизнь, она хотела, чтобы другие лишились жизни.
Опершись одной рукой о стену и склонив голову к самому её уху, он произнёс:
— Ты хочешь, чтобы мы с Се Яньфаном истребили друг друга.
- Семья велика и дело огромно (家大业大, jiā dà yè dà) — идиома, описывающая богатое и влиятельное семейство с обширным имуществом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
