Едва этот вопрос возник у неё в голове, как она тут же поняла: в пределах врат Дунхуа, перед Восточным дворцом, ему, конечно же, не нужно было спешиваться!
Стоило ей об этом подумать, как показался всадник. Грива его коня развевалась на ветру, и он медленно приближался.
На нём были лёгкие доспехи, за спиной висел длинный лук, а у левого плеча — колчан, полный стрел с белым оперением. Он опустил голову, натягивая поводья, и кожа его запястий цвета спелой пшеницы влажно поблёскивала на солнце.
Она застыла у врат Дунхуа, не двигаясь, и смотрела, как он шаг за шагом приближается. Её ладони вспотели. Наконец, она сделала несколько шагов вперёд и открыла рот, чтобы заговорить…
Но не успела она издать и звука, как он поднял голову. Его взгляд тут же нашёл её, одетую в алое чиновничье платье. Он заметно качнулся в седле и, взмахнув хлыстом, спросил:
— Что ты здесь делаешь?
Его голос, обычно холодный, звучал с хрипотцой, будто он устал.
Она молчала, просто глядя на него.
Он изогнул бровь и, заметив в её руке табличку, кажется, всё понял, но ничего не сказал. Ловко перекинув ногу, он спешился.
Стражники у дворца тут же подбежали, чтобы принять коня, снять с него лук и колчан.
— Ваше Высочество, — почтительно произнесли они.
Он широкими шагами поднялся по ступеням и вошёл во дворец.
Она последовала за ним.
Тяжёлая дверь за её спиной с глухим стуком закрылась, и зал погрузился в полумрак.
— Тебя отправили сюда в качестве чжихоу? — спросил он.
Она ничего не ответила, лишь молча положила табличку на высокий столик у входа и, совершив поклон, произнесла:
— Ваше Высочество.
В его глазах, казалось, промелькнул огонь, но лицо оставалось бесстрастным, словно его не интересовало, почему ей дали это поручение. Он прошёл на несколько шагов вглубь зала, остановился и принялся стаскивать с себя доспехи.
На пол упали наплечники, затем поножи, следом — нагрудник…
Она стояла у него за спиной и смотрела, как он медленно раздевается. Она знала, что он только что вернулся с плаца, где наблюдал за стрельбой, но не ожидала, что он станет делать это прямо перед ней.
Под доспехами была лишь тонкая нательная рубаха, спина его промокла от пота.
Она отчётливо видела рельеф его спинных мышц, и её щеки вдруг запылали. Она уже хотела отвернуться, как он обернулся и, развязывая пояс, посмотрел на неё.
Широкий тёмно-синий пояс соскользнул вниз, полы шёлкового халата распахнулись, обнажив его крепкую, мускулистую грудь.
Она не могла отвести взгляд, но всё же заставила себя сказать:
— Ваше Высочество, почему бы вам не пройти во внутренние покои, чтобы…
Он пошёл к ней, прерывая её ледяным взглядом:
— В тот день в зале Баохэ ты не выказала и тени страха, отчего же сегодня стала труслива, как мышь? Раз уж осмелилась явиться в Восточный дворец в качестве чжихоу, должна была предвидеть подобные вещи.
Она стояла так близко, что могла разглядеть каждую каплю пота на его шее и груди. Её уши пылали, но лицо оставалось бесстрастным. Понимая, что он насмехается над её былой дерзостью, она шагнула вперёд и тихо сказала:
— Ваш слуга не боится. Если Ваше Высочество желает, чтобы слуга помогла вам раздеться, слуга не посмеет ослушаться.
С этими словами она подняла руку и, коснувшись его груди, принялась осторожно снимать с него шёлковый халат.
Он замер, сощурившись и изучая её. Её розовая шея изящно изогнулась, она с подчёркнутой серьёзностью помогала ему раздеться, и в его глазах промелькнуло сомнение.
Она чего-то от него хотела, иначе не нашла бы способ попасть в Восточный дворец в первый же день службы в Академии. Но её сегодняшняя покорность и знание этикета слишком сильно отличались от поведения в тот день.
Выражение её лица не менялось. Сняв с него халат, она правой рукой, собиравшей одежду, скользнула вниз, словно невзначай коснувшись его чуть ниже талии.
Он весь содрогнулся. В его глазах мгновенно растаял лёд и вспыхнуло пламя.
Эта женщина!
Она держала его халат на согнутой руке, спрятав кисть под полой, и произнесла ровным голосом:
— Ваше Высочество, простите. Это было неумышленно.
Раз уж он счёл её натурой дерзкой, то не будет ли напраслиной не проявить немного дерзости? Особенно когда она услышала его язвительно-насмешливый тон, её врождённое упрямство не позволило ей показать слабину.
Он застыл, не находя слов.
Она сказала, что это было неумышленно. Как он мог её наказать?
В конце концов, она не была дворцовой служанкой, приставленной к нему. Она, сючжуань из Академии Ханьлинь, снимает с него одежду в Восточном дворце — если об этом станет известно, чьё лицо это украсит?
Видя, что он молчит, она быстро опустила голову и, обхватив его одежду, собралась уйти. Но стоило ей повернуться, как за спиной раздался его голос:
— Мэн Тинхуэй.
Она остановилась и обернулась к нему.
В его голосе не было гнева, но был холод.
— В тот день у стен Чунчжоу ты уже узнала меня?
Она на миг замерла, затем кивнула.
— Ваша слуга лишь узнала в Вашем Высочестве благодетеля, спасшего меня в прошлом, но не знала, что вы — наследный принц нынешней династии.
— Зачем ты нарушила правила на провинциальных экзаменах? — снова спросил он.
Она смутно почувствовала, что за его вопросом кроется некий тайный смысл. Сердце её сжалось. Не желая открывать ему свои истинные помыслы, она лишь ровно произнесла:
— Ваше Высочество, если кто-нибудь сейчас войдёт и увидит вас стоящим без одежды рядом с вашей слугой, как, по-вашему, он это истолкует?
Помолчав, он произнёс:
— Ты думаешь, я и впрямь ничего не могу с тобой сделать?
Глядя в его бесстрастное лицо, она вдруг улыбнулась.
— Ваше Высочество забыли? Наша династия не казнит учёных-чиновников, а ваша слуга теперь тоже человек со званием.
— Не могу казнить, но могу разжаловать, — сказал он.
Она кивнула, всё так же улыбаясь.
— Ваше Высочество, несомненно, может разжаловать слугу. Вот только в каком преступлении вы меня обвините? В том, что я недостаточно хорошо вам прислуживала?
Это был не первый раз, когда она ему перечила.
Никто при дворе не смел так с ним разговаривать, но когда она дерзила ему, он на удивление не чувствовал гнева. Каждый его вопрос был попыткой подтвердить свои догадки, но она явно держалась настороже.
Он знал, что она не такая, как все, и оттого всё сильнее желал проникнуть в глубины её души — прежде с ним такого не случалось.
Она спрашивала его об обвинении, и её сердце, должно быть, было ясным, как зеркало. Она понимала, что он лишь испытывает её, а не гневается по-настоящему.
Да и какой закон мог бы осудить её за подобное поведение?
Испокон веков бывало лишь так, что правитель благоволил к красивому подданному. Даже о его матери-императрице при дворе говорили, что она благосклонна к красивым мужчинам, но никогда не говорили, что красивые мужчины смели её домогаться.
В конце концов, если эта история просочится наружу, её в худшем случае назовут покладистой, а главным виновником, падким на красоту, окажется он сам.
Она смотрела на него отстранённо, но в глубине её взгляда, как и прежде, таилось нечто иное, и она ничуть этого не скрывала.
Он тоже был не глуп.
Она была умна, необычна, дерзка и чего-то от него хотела. Но она также могла быть ему полезна.
Встретившись с ней взглядом, он вдруг смягчился и произнёс, чеканя каждое слово:
— Мэн Тинхуэй, если ты допустишь хоть одну ошибку на посту сючжуаня в Академии Ханьлинь, никто при дворе не сможет тебя защитить.
Хоть это и прозвучало как предупреждение, она лишь едва заметно улыбнулась и тихо ответила:
— Ваша слуга поняла.
Её реакция вновь разожгла в нём любопытство.
Она его не боялась.
Ни капельки.
Она отвернулась, чтобы положить одежду, и, опустив глаза, сделала глубокий вдох.
Как бы холодно и сурово он ни говорил, она не будет его бояться.
Десять лет назад, в холодную дождливую ночь, в заброшенном храме под соломенным навесом, этот красивый юноша так нежно обнимал её, тихо убаюкивал и пересказывал слова своей матери.
Закрытие незарегистрированных монастырей и обителей в Чаоани было направлено не на то, чтобы лишить монахов крова, а на то, чтобы пресечь тайные постриги и положить конец самоистязанию ради обмана простого люда: самосожжению, отрубанию конечностей, прижиганию пальцев, подвешиванию лампад к телу и ношению вериг.
Тогда она, вся в слезах от холода, не понимала его слов. Она знала лишь, что чиновники забирают из храмов бронзовую утварь и статуи Будды, чтобы переплавить их на монеты. Но как можно переплавлять на монеты статуи Будды?
А юноша сказал ей, что его мать однажды говорила: «Суть учения Будды — в преображении людей через добродетель. Если стремишься к добру, значит, ты уже почитаешь Будду. Разве можно назвать Буддой медную статую? К тому же, я слышала, что смысл бытия Будды — в служении людям. Он жертвовал даже свои очи и голову ради других. Если и моё тело сможет помочь народу, я отдам его без сожаления».
Маленькая, она всё ещё не понимала, лишь глупо смотрела на него и жалась к нему в объятиях.
Он крепче обнял её и тихо повторил: «Если я смогу помочь народу, то не пожалею себя».
Лишь спустя столько лет она поняла истинный смысл этих слов.
В тот миг, когда на дворцовом экзамене в зале Баохэ она увидела его, восседающего за позолоченным драконьим столом, она поняла, что он непременно станет самым мудрым правителем династии Пин.
Она смотрела в его ледяное лицо, в его глаза, холодные, как бездна, но в мыслях видела лишь того доброго и прекрасного юношу из прошлого.
Как она могла его бояться?
Он никогда не совершит того, что не подобает мудрому правителю.
Вскоре вошли слуги, зажгли свечи на высоком столе в углу внешнего зала, приготовили тушь, кисти и бумагу, а на скамью постелили парчовую подушку — всё было сделано с поразительной сноровкой.
Он, заложив руки за спину, прошёл во внутренние покои, вынес оттуда все доклады, поступившие сегодня из Главного управления, и, сложив их на столе, обратился к ней:
— Доклады из столичных округов, отсортированные усмирительными комиссиями, — мне на рассмотрение. Доклады от шести министерств и трёх ведомств столицы — докладывать мне в порядке срочности. Те, что были отклонены Канцелярией, — отклонить повторно. — Сказав это, он посмотрел на неё: — Есть вопросы?
Она молча покачала головой, обошла стол и, склонившись, принялась растирать тушь.
Он некоторое время смотрел на неё, затем вернулся во внутренние покои и велел слугам принести воды для омовения.
Его халат был влажным и холодным от пота, но, казалось, впитал в себя её лёгкий, едва уловимый аромат, отчего он почувствовал себя не в своей тарелке.
Её ровный голос, её сдержанные движения так отчётливо отпечатались в его памяти, как и её дерзкие поступки, — стоило коснуться, и уже не забыть.
Это чувство было ему непривычно и неприятно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
