Если выпить вина ночью, то наутро неизбежно будет болеть голова.
Мэн Тинхуэй сидела, укутавшись в одеяло и положив подбородок на колени. Сощурив глаза, она прокрутила в памяти события вчерашнего вечера, после чего с легким раздражением оделась и спустилась с кровати. В душе она кляла себя за то, что поддалась порыву и сказала ему такие слова — как ей теперь смотреть ему в глаза при следующей встрече?
Снаружи пригревало весеннее солнце, растапливая холод в ее сердце. Пока она шла по дороге, в ушах непрестанно звенело щебетание птиц, а в воздухе разливался аромат цветов. Складки тревоги на сердце понемногу расправлялись, уступая место умиротворению.
При входе в Секретариат она столкнулась с Цао Цзином, который в спешке направлялся к выходу. Мэн Тинхуэй протянула руку, останавливая его, и нахмурилась:
— Что стряслось?
Цао Цзин повернул голову, увидел ее и тут же потащил за собой, говоря с крайней поспешностью:
— Госпожа Мэн, почему вы только сейчас? Немедленно идемте со мной к Южным вратам Цюэ!
Мэн Тинхуэй на мгновение опешила и спросила на ходу:
— Южные врата Цюэ? Уж не к барабану Дэнвэнь ли…
Цао Цзин кивнул, лицо его было мрачнее тучи:
— Еще до рассвета кто-то пришел бить в барабан, заявляя, что хочет подать прошение о несправедливости. Служащие Палаты барабана решили, что это обычное дело, и, приняв жалобу, хотели отослать человека к столичному градоначальнику, чтобы покончить с этим. Но кто бы мог подумать, что в поданном прошении обвиняется Ван Ци — в насильственном захвате деревенских лошадей и причинении смерти!
Мэн Тинхуэй пришла в ужас. Она поспешила за Цао Цзином, свернув в несколько коридоров, направляясь прямо к Южным вратам Цюэ.
Палата барабана Дэнвэнь служила для того, чтобы гражданские и военные чиновники, а также простой народ могли подавать петиции и жалобы, которые после проверки в Палате могли быть доложены напрямую императрице. Однако простые люди редко осмеливались бить в этот барабан. И даже если кто-то приходил жаловаться на произвол, дежурные чиновники обычно перенаправляли дела к столичному градоначальнику; императрицу беспокоили лишь в случаях чрезвычайной важности.
Хотя Мэн Тинхуэй знала правила подачи жалоб и понимала, что Палата барабана подчиняется левому увещевателю, она никак не ожидала, что не пройдет и полугода с момента ее вступления в должность, как она столкнется с подобным делом. Ее брови сошлись еще плотнее, а лицо помрачнело. Подойдя к дверям Палаты барабана, она, едва завидев дежурного чиновника, сразу спросила:
— Сообщили ли об этом деле во дворец?
Дежурный, ранее не видевший ее, перевел нерешительный взгляд на Цао Цзина.
Цао Цзин поспешно пояснил:
— Это госпожа Мэн, недавно переведенная из Академии Ханьлинь на должность левого увещевателя.
Чиновник тут же почтительно поклонился и, опустив голову, ответил:
— Вы с господином пришли поздно, подчиненный уже послал людей во дворец с докладом о ситуации.
Лицо Мэн Тинхуэй мгновенно потемнело:
— Мы с господином Цао еще не успели детально обсудить это дело. Как ты посмел действовать самовольно?!
Чиновник лишь стоял, опустив голову, не проронив ни слова.
Заметив ее гнев, Цао Цзин попытался успокоить ее:
— Давайте сначала взглянем на жалобу, а потом уже будем решать. Затем он обратился к дежурному: — Где жалоба? Человек еще здесь?
Чиновник кивнул, поспешно пропустил их внутрь, подал документ и велел человеку, бившему в барабан, выйти навстречу Мэн Тинхуэй и Цао Цзину.
Мэн Тинхуэй изучила прошение, затем подробно расспросила человека, задав ему множество вопросов, и лишь тогда поняла всю подоплеку случившегося.
Ранее, из-за обвинительного доклада Шэнь Чжишу, Ван Ци был снят с должности помощника префекта Цинчжоу и временно переведен в столицу, в ожидании дальнейшего расследования Палаты цензоров перед назначением на новую должность. Полтора месяца назад Ван Ци прибыл в столицу, и не прошло и десяти дней, как Палата цензоров подала доклад, заявив, что доказательств по делу военного лагеря в Цинчжоу недостаточно, а грабеж рыбаков именем императора совершал не сам Ван Ци. На этом основании было предложено временно оставить его на посту секретаря в столице.
Всем было известно, что Ван Ци поддерживал тесные связи со старыми сановниками Восточной партии, и по прибытии в столицу он неминуемо оказался под их защитой. Стоит ли удивляться, что чиновники Палаты цензоров не стали всерьез расследовать его вину. А поскольку Шэнь Чжишу теперь единолично управлял делами в Цинчжоу, он вряд ли стал бы присылать за тысячи ли новые доклады с обвинениями. Таким образом, никто больше не стал докапываться до истины.
Казалось бы, Ван Ци должен был на время притихнуть. Но кто бы мог подумать, что не пройдет и месяца, как разразится новый скандал.
Человек, пришедший с жалобой, оказался деревенским жителем из уезда Фу, что в окрестностях столицы. Он прибыл от имени почти сотни дворов. В прошении говорилось, что в начале третьего месяца Ван Ци прибыл в уезд Фу для закупки лошадей у населения на нужды столичных гарнизонов. В прежние годы императорский двор всегда выкупал лошадей у крестьян столичных уездов по цене на одну десятую выше рыночной. Но в этом году Ван Ци внезапно заявил, что лошади из уезда Фу никуда не годятся, и согласился выплатить крестьянам лишь три десятых от рыночной стоимости!
Разумеется, крестьяне возмутились и отказались продавать — ведь все прекрасно знали, что восемь из десяти первоклассных боевых коней в столичных лагерях происходили именно из уезда Фу. Как можно назвать этих скакунов «никуда не годными»?! Кто-то попытался вступить с Ван Ци в спор, но тот без лишних слов приказал сопровождавшим его солдатам применить оружие и схватить недовольных, а сотни лошадей угнать силой. Доведенные до отчаяния жители уезда Фу выбрали одного представителя, написали прошение и отправились в столичную управу искать справедливости. Но градоначальник Цяо Чжоу, даже не став разбираться, вернул им жалобу. Трижды они подавали прошение — и трижды получали отказ. В порыве отчаяния и гнева они осмелились прийти под Южные врата Цюэ императорского дворца и ударить в барабан Дэнвэнь!
Мэн Тинхуэй опустила глаза и затаила дыхание. Лишь спустя какое-то время она открыла глаза, обвела взглядом присутствующих в комнате, спрятала прошение в рукав и повернулась к Цао Цзину:
— Об этом деле надлежит доложить лично императрице.
Цао Цзин резко схватил ее за рукав, оттащил в сторону и зашептал:
— Госпожа Мэн, пройдемте в боковой зал на пару слов.
Крестьянин, бивший в барабан, напряженно стоял на месте, с мольбой глядя на нее, и пробормотал:
— Госпожа Мэн…
Мэн Тинхуэй прикусила губу:
— Подожди немного. И последовала за Цао Цзином в боковую комнату Палаты.
Цао Цзин закрыл дверь, придвинул стул, приглашая ее сесть, и заговорил тоном, полным тяжелого предчувствия:
— Госпожа Мэн, вы не можете не знать, кто стоит за Ван Ци. Эту жалобу не принял даже градоначальник Цяо Чжоу, так тем более не должна принимать Палата барабана! С какой стати госпожа Мэн решила взвалить это гиблое дело на наши с вами плечи?
Мэн Тинхуэй вперила в него взгляд:
— Гиблое дело? С какой стати? — Она холодно усмехнулась. — Господин Цао, вы ведь тоже сдали экзамены на степень цзиньши, чтобы стать чиновником. Неужели вы не читали книг мудрецов?
Уголки губ Цао Цзина поползли вверх:
— Не нужно давить на меня этими высокими словами, госпожа Мэн. Всем известно, как нелегко служить в двух ведомствах. Десять лет я усердно грыз гранит науки у холодного окна, чтобы добиться нынешней, пусть и скромной, должности. С чего бы мне по своей воле губить собственную карьеру? — Он выдержал паузу и продолжил: — У меня есть предложение. Если госпожа Мэн откажется принять прошение, крестьянин наверняка отнесет его в Палату проверок. А она подчиняется левому старшему увещевателю, господину Го. Примет господин Го жалобу или нет — это уже не будет иметь к нам с вами никакого отношения.
Мэн Тинхуэй презрительно искривила губы, храня молчание.
Кто в Управлении увещеваний Секретариата не знал, что Го Хэчан — преданный человек старых сановников Восточной партии? Разве Го Хэчан не станет выгораживать Ван Ци? Если Палата барабана откажет, и жалоба попадет в Палату проверок к Го Хэчану, будет ли у этого крестьянина хоть один шанс добиться правосудия?
Опершись о край стола, она встала и произнесла ледяным тоном:
— Слова господина Цао я сегодня крепко запомню. Но и я хочу сказать господину Цао одну вещь: если я могу принести пользу народу, я не пожалею себя. Даже если это будет стоить мне должности, добытой годами усердной учебы, я не отступлю ни на шаг!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
