— Шэнь Сихэ: — У каждого из принцев свои достоинства, и все они наперебой сватаются ко мне. В чем же преимущество тайцзы-дянься?
— Сяо Хуаян: — У меня нет особых талантов, к счастью, я лишь слаб здоровьем. Когда я стану императором, если ты сочтешь, что я мешаю, я могу умереть пораньше.
— Эпиграф.
За окном с зеленым шелком веял легкий ветерок, в тёплых покоях за жемчужной завесой плыли волны благовоний.
— Ты ненавидишь?
В тишине комнаты раздался холодный голос, в котором таилось глубокое напряжение, нарушившее царивший покой.
У окна стоял высокий, стройный силуэт, замерший вполоборота.
Свет свечей в изящном восьмиугольном подсвечнике пробивался сквозь нефритовый абажур и, смешиваясь с лунным сиянием, проникавшим в приоткрытое окно, падал на него. В этом свете он казался сошедшим на землю небожителем, преисполненным возвышенного благородства.
Это был Сяо Чанцин — Синь-ван, пятый принц династии Дасин, любимец императора.
Ответом ему была лишь вьющаяся струйка ароматного дыма, будто в комнате он находился в полном одиночестве и разговаривал сам с собой.
Руки, заложенные за спину, то сжимались, то разжимались. В конце концов, не в силах больше терпеть, он резко обернулся.
Его сложный, полный противоречий взгляд завесу из нефритовых бусин и густую дымку благовоний, остановившись на фигуре, неподвижно сидевшей за столиком.
Ее тонкие нежные руки держали золотую ложечку для благовоний, инкрустированную нефритом, и мягко помешивали содержимое в ароматической курильнице из белого нефрита с изображением пяти благ.
Круг за кругом, не спеша и не замедляясь.
Так было всегда. Что бы ни случалось, какое бы потрясающее мир событие ни произошло, она оставалась безучастной и непоколебимой, словно гора!
Это была его жена, женщина, которую он глубоко любил, — Синь-ванфэй!
Женщина, которую он так и не смог понять.
В гневе он отбросил жемчужную завесу, наполнив комнату беспорядочным звоном сталкивающихся бусин, стремительно подошел к ней и, нависнув над столиком, в упор посмотрел на нее:
— Гу Цинчжи, ты ненавидишь меня?
Длинные ресницы дрогнули, и она наконец подняла голову. Ее пленительные глаза, в которых мерцал чистый блеск драгоценных камней, спокойно встретили его взор. Голос, чистый и холодный, подобно звону столкнувшихся яшмовых подвесок, прозвучал ровно:
— За что мне ненавидеть?
Хлоп!
Он с такой силой оперся руками о столик, что тот содрогнулся.
Этот жест наконец привлек ее внимание. Она снова посмотрела на него, и в этом мимолетном взгляде отразилось все ее неземное изящество. Движения рук замерли.
Пальцы Сяо Чанцина впились в столик из резного груши дерева, сминая дорогую шелковую скатерть с затейливым узором. Его голос едва заметно дрожал от с трудом сдерживаемых чувств:
— Сегодня в полдень я лично руководил казнью шестидесяти девяти членов семьи Гу, включая твоего племянника, которому не исполнилось и трех лет!
Сердце его беспричинно сжалось от тревоги. Он пристально вглядывался в ее глаза, пытаясь отыскать там хоть тень ненависти, отвращения или хотя бы крупицу страдания.
Но его ждало разочарование. Она по-прежнему была невозмутима, спокойна почти до жестокости, словно он говорил о вещах, совершенно ее не касающихся.
Три года. Они были женаты три года.
Возносил ли он ее до небес, миловался ли с другими женщинами у нее на глазах или позволял наложницам вести себя с ней дерзко — она всегда оставалась легкой, как плывущее облако, и безмятежной, как тихий ветер. Казалось, она не принадлежит этому миру, взирая на людей и события с полным безразличием.
— Гу Цинчжи, у тебя нет сердца, твоя кровь холодна, — прошипел он сквозь зубы, подавляя бушующую в груди ярость.
Она не любила его, ни капли. Даже если бы его восхваляли тысячи и превозносили десятки тысяч, в ее глазах он оставался никем.
Он думал: раз она не может любить, пусть хотя бы ненавидит. Он жаждал увидеть хоть малейшую рябь в этих прекрасных, лишающих дыхания глазах, но вновь потерпел неудачу.
Он баловал других женщин — она не ревновала.
Он взял в наложницы ее двоюродную сестру — она не пролила ни слезы.
Сегодня по приказу отца-императора он лично казнил весь ее род — и она не испытывала ненависти!
— Дянься, к чему все это? — ее губы разомкнулись, и она снова начала медленно помешивать благовония. Каждое ее движение было исполнено изящества и достойно кисти художника. — Когда государь силен, подданные слабы; когда подданные сильны, государь слаб. Это лишь борьба за власть. То, к чему пришла семья Гу сегодня, — лишь следствие того, что мой отец оказался менее искусным игроком. Проиграв, нужно принимать поражение достойно, с полным признанием. Откуда взяться ненависти?
— Если бы сегодня победила семья Гу, вы, Дянься, тоже стали бы узником или вовсе лишились жизни, а Бися превратился бы в марионетку, живущую с оглядкой на министров. — Помолчав, она добавила: — Что же касается остальных членов семьи Гу, они пострадали не безвинно.
Встретив расширенные от изумления зрачки Сяо Чанцина, она отчетливо увидела в его ясных глазах своё величественное и благопристойное отражение.
— Они родились в семье Гу. Когда власть нашего рода была безгранична, они наслаждались роскошью и богатством, которые давало им это влияние. Теперь, когда семья пала, им естественно приходится нести бремя поражения. Где в этом мире видано, чтобы человек получал лишь выгоду, не отдавая ничего взамен?
— Я, дочь семьи Гу, почему должна ненавидеть? — спросила она, и ее нежные, розовые, как лепестки вишни, губы слегка изогнулись в улыбке. — Почему я должна ненавидеть вас, Дянься? Наш союз был лишь браком между равными домами, великой азартной игрой, на кон в которой были поставлены жизни. Если бы я не носила фамилию Гу, если бы не была законной дочерью главного дома, разве имела бы я право выйти за вас как главная жена? Посмотрите, Дянься, вот слава, которую принес мне род Гу. Богатство и знатность всегда добываются в опасности. Теперь от всей семьи осталась лишь я одна. Прошу вас, Дянься, проясните: как вы намерены поступить с этой рыбешкой, ускользнувшей из сети?
Утратив власть, богатство и жизнь близких, она не могла позволить себе утратить еще и достоинство великого клана, гордость благородной девы!
Все потеряно, крах неизбежен, и ситуацию не исправить. К чему теперь истерики, проклятия и угрозы? Кроме траты сил и разрушения собственного благородства, какой в них прок?
Слова ее поразили Сяо Чанцина так сильно, что он невольно отступил на два шага. Он не мог поверить, что в такой момент она способна сохранять подобное хладнокровие и рассудительность.
Она была так прекрасна, словно не знала земной пыли, но так холодна, будто была лишена человеческих чувств и желаний.
Существуют ли в мире такие женщины!
И именно в такую женщину он влюбился до беспамятства!
Мучительно закрыв глаза, Сяо Чанцин бессильно отвернулся:
— Ты — Синь-ванфэй. Ты останешься ей на всю жизнь, и никто не сможет этого изменить.
— Поистине неразумное решение… — тихо рассмеялась Гу Цинчжи. — Вы, Дянься, стремитесь занять трон в Дворце Минчжэн. И в такой момент идти наперекор Бися, противостоять цензорам ради того, чтобы спасти лишенную власти и связей Гу Цинчжи, от которой осталась лишь красивая оболочка… Это совсем не похоже на ваш обычный стиль мудрого и решительного правителя. Если вы проявите подобное упрямство, боюсь, многие верные соратники отвернутся от вас.
— Гу Цинчжи! — не сдержав ярости, проревел Сяо Чанцин.
Гу Цинчжи лишь повела своими длинными, отливающими темным блеском ресницами:
— Вам, Дянься, следовало бы лично поднести мне чашу с ядовитым вином. Бися непременно был бы доволен.
Сяо Чанцин резко повернул голову. Его налитые кровью глаза напоминали взгляд раненого зверя; сетка красных сосудов выражала глубокую скорбь. На губах застыла горькая, полная самоиронии усмешка:
— Я знаю. С самого начала ты не хотела выходить за меня. Три года ты притворялась и лавировала ради своей семьи. И теперь ты жаждешь смерти, только чтобы обрести свободу.
— Гу Цинчжи, и не мечтай!
— Примечания к чтению от автора —
Навык главной героини — искусство составления ароматов, а её золотой палец — обоняние, поэтому у книги есть и другое название: тайцзыфэй благодаря обонянию заставляет всех раскрыть свои тайны. В этом произведении большинство благовоний имеют под собой реальную основу, и лишь малая часть выдумана в угоду сюжета.
Кому-то нравится редис, а кому-то капуста — у каждого свои предпочтения1, я уже устала это повторять, но скажу ещё раз: на злобные выпады и комментарии, от которых мне становится не по себе, ответ один — удаление!
Благодарю за помощь в исправлении опечаток, я приветствую указания на логические и фактические ошибки, в остальном — без комментариев, я не принимаю никаких поучений и попыток указывать, как мне писать.
…… продолжение следует.
- Кому-то нравится редис, а кому-то капуста — у каждого свои предпочтения (萝卜青菜各有所爱, luóbo qīngcài gè yǒu suǒ ài) — китайская поговорка, означающая, что у каждого человека свои вкусы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
